Понятие страха в кавказской мифологии

10.02.2018

«Страшное» в черкесских мифологических текстах: вербальное и визуальное в образостроении

Страх – одно из базовых психологических состояний. В мировой фольклорной культуре оно вербально репрезентируются в различных жанровых формах. Это мемораты и фабулаты о демонических существах, именующиеся в черкесской традиции как бзаджэнаджэ хъыбархэр (или шэйтан къэбархэр и т.п.) – рассказы (хабары) о нечистой силе. Опосредованно со страхом и его символическим преодолением связаны нартские сюжеты об эпических монстрах, являющихся проекциями непредсказуемых, неуправляемых, непознанных явлений природного и социального происхождения. «Этот комплекс текстов (народная демонология – М.П.) отражает характер взаимоотношений человека со сверхъестественными силами».
Лексика страха / бесстрашия / устрашения связана в черкесской языковой картине мира с концептами «сердце» и «глаз» (зрением): гу кIуэцIылъщ ‘храбр’ (букв. ‘в нем есть сердце’), бзуухъугу ‘трус’ (букв. ‘с воробьиным сердцем’), гужьеин ‘паниковать’ (от гу ‘сердце’ и жьей ‘маленький’); и нэр къыщипхъуа ‘впал в панику’ (букв. ‘ему застлало глаза’), и нэр къыщихуауэ ‘с выпученными от страха глазами’, [и] нэ вагъуэр егъэлъагъужын, [дуней] егъэлъагъун ‘припугнуть, показать где раки зимуют’ (от дуней ‘мир’, ‘свет’ и каузатива к лъагъун ‘смотреть’).
В исследуемых нарративах лексемы с семантическим компонентом «страх», наряду с самим глаголом шынэн, употребляются в именной форме (шынэ сигу къэкIащ – ‘[неожиданно] в сердце у меня родился страх’), в форме «каузировать страх»; для императивных текстов характерно употребление глагола в конъюнктиве: ущымышынэмэ – ‘если не испугаешься’. Однокоренными лексемами обозначается название «болезни страха», наводимой нечистой силой на детей: каб. шынэуз, кях. кIэлэгъэщын (от кIалэ – ‘ребенок’ и гъэщынэн – ‘пугать’).
При всей универсальности, «реализация страха, его причины и формы, несомненно, культурно обусловлены»[2]. В воинских культурах, к которым можно отнести и традиционную черкесскую, личностные качества и социальные институции, способствующие мобилизации духа и осмыслению страха как управляемого состояния имеют аксиологическую значимость. В данной работе мы впервые выявляем механизмы структурирования образов, ассоциируемых в черкесской народной традиции со страхом, обращаем внимание на социально-прагматические функции текстов о страшных мифологических существах.
«Портретным» и функциональным описаниям персонажей черкесской мифологии, в т. ч. рассматриваемых здесь, посвящен ряд работ М.И. Мижаева и др. ученых (А.Т. Шортанов, С.Л. Зухба и др.). Наряду с ними, мы использовали в своем исследовании опубликованные сборники фольклорных текстов, архивные источники (архивы АРИГИ и КБИГИ, материалы экспедиции 1992 г. из архива Михаила Мижаева), а также собственные полевые записи (материалы экспедиций в черкесской диаспоре Турции 2009, 2011 г.г.).
Исследование стратегий образостроения с точки зрения фольклорной знаковой системы позволяет классифицировать явления с позиции носителя культуры, что, несомненно, расширяет возможности для привлечения к теме представителей смежных дисциплин. Эмпирического взгляда на материал достаточно, чтобы заметить некоторые контекстные противопоставления в эволюционировании и реализации функций «страшных» мифологических персонажей:
· дихотомия эпической и низшей мифологии;
· черкесская автохтонная мифология и исламские заимствования.
Если для эпического (нартского) контекста характерно абстрактное указание на «страшное» (удаленные локусы), то актуальная демонология очень рельефно, явственно и «физиологично» описывает «страшное», которое находится в непосредственной близи от локуса человека. О пространственных дистанциях между человеком и демоническим миром пишет С.Ю. Неклюдов. Различие двух исследуемых нами корпусов текстов очевидно в актуализации субъекта страха: нарративы о демонических существах, в отличие от нартских сказаний, апеллируют к личному опыту рассказчика или знакомого ему человека. Это отчасти объясняет высокое число меморатов (А.В. Козьмин справедливо полагает, что подобную зависимость можно объяснить не только культурными особенностями, но и собирательской тактикой).


Фольклор и постфольклор: структура, типология, семиотика
М.М. Паштова (Мижаева)