Александр Палладин: Довоенные московские книголюбы (Ленин, Сталин, Демьян Бедный и другие)

Эта глава из мемуаров моего отца «Зарубки на сердце» - о довоенных московских книголюбах

- Милости просим, молодой человек! Имею для вас сюрпризик. Получайте Эжена Сю!

Иван Игнатьевич положил на прилавок «Агасфера» в четырёх томах. Отлично изданные известным в 1930-е годы издатель­ством «Academia» книги перекочевали в мой портфель. Я сердечно поблагодарил.

- К чему благодарность? Это - моя обязанность: радовать книголюбов. Вскоре будет у вас и Данте.

Так и случилось. В моих руках «Ад», «Чистилище» и «Рай» Данте Алигьери в чудесном издании А. С. Суворина. «Перевёл с итальянского размером подлинника Дмитрий Мин», - значилось на титульном листе. Давно я охотился за «Божественной комедией»!

Исключительным в своём роде человеком был Иван Игнатьевич, лучшим в прекрасном племени московских букинистов. Знавал я немало доблестных рыцарей книги - сейчас таких уже нет, все вывелись. Те не просто занимались куплей-продажей. Они были отлич­ными советниками, знали всю подноготоную книжного дела.

Я завёл дружбу с букинистами с Арбата, с проезда Художест­венного театра. Но больше всего тянуло к Ивану Игнатьевичу. Бу­кинистический магазин, где он царствовал в раздольном книжном государстве, находился в двухэтажном доме у Политехнического музея (ныне его нет и в помине - снесли вместе с семейкой ветхих домишек, сейчас там сквер).

Меня престарелый букинист приметил сразу:

-  Вижу ваше пристрастие к книгам. Похвально! Благородно! Иной, укого лишняя деньга завелась, тянется к бриллиантику, золотишку, а то и мехами запасается. Всё это - тлен. На свете нет ничего отрадней книг. Они - главное достояние культурного человека. Так я полагаю...

Ивана Игнатьевича я всегда воспринимал учёным-библиофилом, знатоком всего, что вышло из-под печатного станка. С его помощью приобрёл библиотеку редкостных изданий, в том числе знаменитую «двадцатку» -двадцать томов «Библиотеки великих писателей» (Пушкин, Шекспир,

Шиллер, Байрон, Мольер), — всё, что успели выпустить до революции известные издатели Ф.А.Брокгауз и И.Ф.Ефрон.

Издание это несравненное и беспримерное. В нём собрана, кажется, вся иконография классиков, представлены редкие миниатюры, иллюстрации лучших художников мира.

Был Иван Игнатьевич немногословен. Когда разговаривал, поворачивал к собеседнику узкое лицо с внимательным взглядом. С иными посетителями вступал в приятельство. Первым признаком того было приглашение к чаю. И в зимнюю стужу, и в июльскую жару на столике Ивана Игнатьевича всегда булькал чайник.

- Давайте-ка побалуемся русской отрадой, - говаривал он, расставляя фарфоровые чашечки. Подвигал вазочку с мятными пряниками. - Не знаю, как вы, а я без них не могу.

Пакетик с пряниками я каждый раз припасал для него. Сидим, балуемся ароматным напитком, и вдруг является некто. Стремительный, приветливый, походка вроде знакомая...

-  Пожалуйте, Николай Павлович, к чайку. Торопитесь?  Ваши книги уже упакованы...

- Неужто Смирнов-Сокольский?[1]

- Да, мой давнишний клиент и друг. Многие ли знаменитости побывали в этом магазине? О, да! Станиславский, Качалов, Луначарский, нарком здравоохранения Семашко, нарком юстиции Крыленко. Самый неистовый собиратель книг - Демьян Бедный. Зайдёт - и ничем не выманишь, покамест не облазит все полки. А редкостей у нас, как видите, тысячи и тысячи. Демьян Бедный уходил от нас с неподъёмной ношей. И всегда наказывал: «Звоните в любое время! За диковинным изданием примчусь немедля». Квартира его находилась в Кремле. Вечером телефонирую ему: «Ефим Алексеевич, поступили книги, которые вас заинтересуют». Он прекрасно знал, что тома, предназначенные ему, никуда не денутся. Но верить - не верил, покамест книги не окажут­ся в его руках. Подходишь утром к магазину, а Демьян Бедный уже прохаживается у входа, постукивает тростью об асфальт: упаси бог, чтоб кто-нибудь раньше его к нам не нагрянул.

Одним утром он приехал какой-то неспокойный, осунувшийся. «Случаем не прихворнули, Ефим Алексеевич?». Молчит. Потом выдавил: «Прежний номер моего телефона зачеркните. У меня теперь новый». Нервно посмеивается, а в глазах - вроде бы слёзы. Выпил чашку чая и рассказывает: «Давеча приобрёл у вас редкости  - “Задонщину”,“Сказание о Мамаевом побоище”... Вбегаю в квартиру и ног от радости не чую. Сел в кресло и любуюсь покуп­ками. Вечером входит Иосиф Виссарионович. Он частенько загля­дывал ко мне - интересовался моими приобретениями. Увидел новинки, просит: “Разреши почитать. Утром верну”. Как Сталин ни занят, но читает он каждый день, и помногу - по четыреста страниц различной литературы. У него редкий дар: читает не как мы - строка за строкой, а взглянет на страницу, и она разом отпечатается в его памяти. Такую манеру чтения называют фотоспособом. Им обладал ещё только Ленин... В назначенное Сталиным время его порученец вернул книги. Я как взглянул, так и обмер: страницы драгоценной книги, издан­ной почти век назад, оказались разрезанными не как полагается - ножом, а ладошкой. “Какой же... сотворил такое безобразие?!”- воскликнул я, ввернув крепкое словечко. Порученец ушел смущён­ный. А на следующий день я расстался с кремлёвской квартирой. Теперь проживаю по Рождественскому бульвару".

Иван Игнатьевич был занят - принимал у человека, приехавшего в букинистический магазин сдавать многотомный словарь Брокгауза и Эфрона. Книги занимали несколько чемоданов. Заметив меня, букинист взглядом пригласил присесть к чайному столику и продолжил внимательно рассматривать каждый том, представленный к покупке. Добрейший человек, он выходил из себя, когда приносили книги, имевшие неопрятный вид. Сердито фыркая, выговаривал:

«Принять не могу. Нет и нет! К книге надо относиться как к самому дорогому другу. А вы, мил человек, где вы их держали? В сарае, должно быть, под поленицей дров?..».

Оформив покупку отлично сохранившегося «Энциклопедического словаря», любезный Иван Игнатьевич предложил мне:

- Берите это издание.

- С превеликим бы удовольствием. Но где разместить почти семьдесят томов?

Живу с семьёй в пятнадцатиметровой комнатке. Да и книг собралось несколько сот. Задыхаюсь в тесноте. А в коридоре книжные шкафы не поставишь: квартира коммунальная.

- Не знал, - букинист сокрушённо покачал головой. - Тогда позвольте рассказать любопытную историю, связанную с этим словарём. Как видите, это многотомное издание стало выходить в Петербурге в 1890 году. Тогда и произошёл неслыханный скандал.

Иван Игнатьевич открыл том и указал на заметку из двух строк:

- Читайте: «Безпамятная[2] собака - собака, жадная до азартности». Вы что-нибудь понимаете? Нет? Тогда слушайте. Издатели - Брокгауз и Ефрон поручили общую редакцию «Словаря» профессору Андреевскому.

Он был эру­дитом, широко образованным энциклопедистом, но мало кто знал о его страстишке к стяжательству. В первое же своё появление в редакции «Энциклопедического словаря» он обратился к сотрудникам с просьбой самым деятельным образом участвовать в напи­сании статей для «Словаря». При этом Иван Ефимович заверял: «Ваш труд, господа, будет щедро вознаграждён». Сотрудники с энтузиазмом приступили к делу.

И вот вышел первый том «Словаря». Авторы с таким же энтузиазмом двинулись к кассе, но многие из них ушли оттуда не солоно хлебавши. Выяснилось: труды многих авторов профессор приписал себе. Постучались в его кабинет.

Выслушав обжуленных, Андреевский воскликнул: «Ах я, беспамятная собака! - это была его любимая поговорка. - Господа, считайте это чистейшим недоразумением. Вот выйдет следующий том, произведём перерасчёт, и каждый получит своё».

Но вышел второй том, и повторилось то же самое. Сотрудники поняли: от такого «энциклопедиста» добра не жди. И решили его проучить: в подготовленный к печати новый том они втиснули те самые пару строк о беспамятной собаке. Как говорится, с волком жить - по-волчьи выть. Читателям словаря смысл этого изречения остался бы непонятен, но авторы злой шутки позаботились о том, чтобы широко оповестить своих друзей, те -  своих.

В Петербурге долго хохотали, пошли громкие разго­воры о неслыханном происшествии в солидном издании... Главным редактором «Энциклопедического словаря» стал профессор Петрушевский. Вот, взгляните, - Иван Игнатьевич открыл титульный лист другого тома.

Незабвенный Иван Игнатьевич! Всё-то он помнил, всё-то он знал. Мог такое рассказать о любом издании, что ни в одном библиографическом справочнике не найдёшь.

...Морозным вечером в канун Нового года я заглянул в магазин к Ивану Игнатьевичу, где меня ждали новые покупки. Старый друг, как обычно, попивал чаёк:

- Угощайтесь, со стужи особенно приятно.

Иван Игнатьевич сидел задумавшись. Видно было, что у него на уме отнюдь не чаёк. Отодвинул чашку, проговорил с расстановкой:

- Ровно двадцать годков миновало, как он приходил сюда.

- Кто?

- Ленин! При каких обстоятельствах? Самых что ни на есть обычных. Был канун Нового, 1919 года. Зазвонил вот этот самый телефон (кивок в сторону аппарата).

Снимаю трубку: «С вами говорит Ульянов-Ленин. Нет ли у вас в продаже "Энциклопедического словаря" братьев Эфрон?». «Как же, имеется, товарищ председатель Совнаркома. Все тома в хорошем состоянии». «Вот и прекрасно. Пожалуйста, оставьте их для меня». «Покупку прислать вам на дом?».  «Не беспокойтесь, сейчас сам приеду».

Скорее, как мог, обслужил покупателей и выпроводил их. Не прошло и получаса, слышу, к магазину подъезжает мотор. [Старые москвичи не говорили обычное: автомобиль, машина, -а именно мотор - Автор].

Входит Ленин. В ту пору его фотографий мало кто видел, но сразу подумалось: он.

«Здравствуйте, - говорит. - Это с вами я разговаривал по телефону? Где же книги?». Распла­тился, пожелал счастья в Новом году и, подняв тяжёлые книги, направился к выходу. От помощи отказался, хотя видно было, что раны ещё дают о себе знать[3]... Я проводил Ленина до порога. Светила луна, и я долго смотрел, как удаляется его мотор. Через пять лет с небольшим увидел ещё раз - в траурном Колонном зале...

P. S. Работая над отцовскими мемуарами, я наткнулся на любопытную историю, характеризующую как взаимоотношения Сталина с творческой интеллигенцией, так и его отношение к русскому народу.

Начиная с 1930 года, Д. Бедный стал всё чаще подвергаться критике за антирусские настроения. Тогда он пожаловался Сталину, но в ответ получил гневную отповедь: «Критика недостатков жизни и быта СССР, критика обязательная и нужная, развитая Вами вначале довольно метко и умело, увлекла Вас сверх меры и, увлёкши Вас, стала перерастать в Ваших произведениях в клевету на СССР, на его прошлое, на его настоящее… [Вы] стали возглашать на весь мир, что Россия в прошлом представляла сосуд мерзости и запустения… что “лень” и стремление “сидеть на печке” является чуть ли не национальной чертой русских вообще, а значит и русских рабочих, которые, проделав Октябрьскую революцию, конечно, не перестали быть русскими. И это называется у Вас большевистской критикой! Нет, высокочтимый т. Демьян, это не большевистская критика, а клевета на наш народ…».

По версии отечественных либералов, Сталин будто бы вспомнил о русском народе только после нападения фашистской Германии на СССР. При этом наши либералы тоже изображают русских людей недотёпами, неумехами и лентяями, то есть, просто-напросто подражают Демьяну Бедному, которого сами же заклеймили как сталинского прихвостня.

Фото из семейного архива и с сайта wiki.laser.ru

АЛЕКСАНДР ПАЛЛАДИН

[1] Известный в те времена артист эстрады, фельетонист и библиофил. Собрал уникальную коллекцию первых и прижизненных изданий классиков русской литературы XVIII-XX веков (более 10 тыс. томов, после его смерти были переданы в Библиотеку им. Ленина, ныне РГБ).

[2] Так, в соответствии с дореволюционной орфографией, значится в словаре.

[3] В августе 1918 года на Ленина было совершено покушение.