Дмитрий Епишин: роман "Окоянов" Продолжение. Русский провинциальный быт, ВЧК, любовь...

14

Непривычная озлобленность стала посещать сердце секретаря уездного комитета партии Семена Самошкина. Хотя чему здесь удивляться? Все, что случалось в уезде, неизбежным образом проходило через его ум и душу, заставляя их постоянно напрягаться. Постепенно нервы стали сдавать. Семен Кондратьевич по любому поводу нервничал, частенько пускался в крик. И хотя по нынешним меркам партийный стаж у Самошкина был солидный – он приехал в Окоянов из Нижнего в декабре семнадцатого, уже будучи год большевиком, – нужной закалки со всей этой нервотрепкой не хватало. Получая мандат в губкоме на создание партийных органов в Окоянове, Самошкин узнал, что эта «епархия» относится к самым отсталым и «неохваченным» территориям губернии. Несмотря на большое железнодорожное депо и несколько мелких фабричонок, большевиков в уезде не было. Напротив, здесь уже лет десять мутили воду эсеры. Их представители действовали не только в уездной столице, но и в крупных селах. Эти фарисеи стали подзуживать крестьян против большевиков еще в то время, когда входили в правительство. Не зря в уезде полыхнули бунты задолго до эсеровского путча в столице. Вообще говоря, эсеровская партия была главным виновником подрыва здоровья Семена Кондратьевича.

В апреле восемнадцатого на Окоянов накатил эшелон эсеров-савинковцев, сплошь состоявший из матросов, отправлявшихся в южные губернии на укрепление Красной Армии. Эсеры сделали остановку в уездном центре для пополнения запасов продовольствия, а также наведения надлежащего революционного порядка.

Свежеиспеченный партийный руководитель, тогда еще в качестве главы уездного Военно-Революционного Комитета, Самошкин хотел было придать делу необходимый законный ход и явился в штабной вагон матросов с предложением составить план действий прибывших революционеров. Свою дружину из двадцати вооруженных рабочих он не взял, полагая, что имеет дело с союзной партией. Здесь же его скрутили веревкой и бросили в тамбур, чтобы не мешал работать. В этом грязном и холодном тамбуре Самошкин пролежал всеми забытый два дня, пока матросы, упившиеся до зеленых чертей, хозяйничали в городе. Он уже изнемогал от жажды и голода, лизал набивавшийся через разбитое окно ночной снежок, и мысль о неизбежной кончине овладела его сознанием. Наконец, эшелон тронулся. Из вагона доносились пьяные песни и крики. Там никто не думал о том, что за стенкой, связанный по рукам и ногам, мокрый от собственной мочи, дышит на ладан начальник окояновского уезда. Потом матросы стали ходить по вагонам и обнаружили Самошкина. На станции Веселой, что в шести верстах от города, чья-то сильная рука выкинула его на насыпь, а эшелон деловито застучал колесами дальше.

Под утро председатель ВРК прибрел по шпалам в Окоянов и обнаружил, что город не спит. Народ собрался на улицах в толпы, в окнах горел свет. В двадцати местных домах шло отпевание покойников. Матросы расстреляли урядника, всех бывших полицейских, а также тех чиновников и купцов, которые не успели от них спрятаться. Объяснением расстрелу послужил вскрытый ими «контрреволюционный заговор», который заключался в том, что они не нашли желаемого количества харчей и водки.

Бессмысленная эта бойня наполнила людей слепым ужасом. Такого Окоянов не знал со времен расправы над ватагами Емельки Пугачева. Да и то, оставшиеся в архиве списки дознаний говорили, что вешали разбойников поделом. А этих-то за что?

Самошкин надолго закрылся дома и не выходил к людям. Пережитый страх смерти и непонимание, как объяснить жителям города происшедшее, повергли его в глубокое уныние. Хорошо бы, конечно, все свалить на свирепый эсеровский нрав матросни, да в ту пору эсеры считались союзниками большевиков.

Пить Самошкин не умел, а другие способы борьбы с тоской были ему неизвестны. Вот тогда, в отчаянные бессонные ночи, появился непреходящий тяжелый ком в горле и стала дергаться щека.

Потом он кое-как стал исполнять свои обязанности, но все валилось из рук. Люди его сторонились. Работа в парторганизации не клеилась. Трудно сказать, как бы пошли дела в уезде, если бы из Нижнего не приехал Алексей Булай.

Булай, с его неукротимым веселым нравом и умением найти подход к любому человеку, сразу не понравился Семену. Уж больно резвый и самонадеянный большевик. Видать, пороху не нюхал, все с нахрапу привык получать. Да и купеческие корни Алексей Гаврилович в себе до конца выкорчевать не смог. Народ вокруг него трется непролетарский – обыватели, учителишки, бывшие чиновники. Мужики из села приезжают. Вроде, по делам, а сами, небось, продукты подбрасывают. Иначе, откуда у Булая самогон, откуда сало и картошка? Вот у Семена Кондратьевича этих лакомств нету. Хотя он поглавней должностью будет, а питается пайковой перловкой и воблой. Так что, любит Булай пожить в свое удовольствие. Про женский вопрос лучше вообще не вспоминать. Не хочет предуисполкома отметать с решительным пролетарским негодованием дамочек, что на него вешаются. Что подумают сознательные жители уезда?

Сам Самошкин, до своих сорока лет знал только тяжелый труд. Прямо скажем – заводскую каторгу. С двенадцати лет в подсобниках, с семнадцати клепальщиком на судостроительном заводе. Хорошо еще, батя из кержаков – не дал к водке приучиться. Уж сколько его дружков-одногодков от непосильной работы и зеленого змия на тот свет отправились. А он вот жив, даже в партийное начальство вышел. С чистой душой взял направление в Окоянов, помогать революцию делать. А савинковцы его с ходу носом в дерьмо ткнули, можно сказать, душу прострелили. Как теперь населению революционный дух прививать? Да и с кем это делать? От председателя уисполкома за версту купчиной несет, а карающий орган партии – ВЧК вообще под началом какого-то франта из Нижнего ходит. Этот форсит в английском френчике, волосы стрижет гривой, длинными пальчиками пенсне поигрывает. Контра при нем себя чувствует вольготно. Хоть и не местный Самошкин человек, да и то знает кое-какие адреса, по которым беглые беляки скрываются. А Седов вроде бы не знает. Оно и понятно, поручик Ивлиев, которого достоверно видели, как он из своей баньки в саду ночью рысцой к дому бежал, вместе с Седовым лапту гонял. Зачем же его трогать. Может, он еще с раскаянием придет и его на хозяйственную работу определят. Никто ведь не знает, пускал он в расход красных борцов за народное дело или нет.

Одиноко в Окоянове Семену Самошкину. Контрреволюционный это уезд. Передового класса здесь всего человек сто в железнодорожном депо да на сменных бригадах работает. Остальные шесть тысяч населения – сплошь кустари, артельщики, торгаши да бывшие мелкие землевладельцы, которых и помещиками стыдно обозвать. В центре города, на горе торчит женский монастырь с черным вороньем монашек да Покровский собор, который с утра до ночи ворота разинул. Шастают в него людишки непрерывно.

Передовой интеллигенции почти нету. В восемнадцатом из Ревеля мужскую гимназию сюда перевели. Педагоги не захотели с гимназией расставаться, мол, у нас – вековые традиции, тоже приехали. Ни одного члена партии среди них нет. До сих пор ходят в своих казенных сюртуках, еще царского раскрою, от новой жизни нос воротят.

Но и опора партии – депо – тоже не очень радует. Когда Самошкин появился, записалось, конечно, в партию полтора десятка человек, да что от них толку. Дальше депо не идут. А жизнь-то – вон она – по всему уезду бурлит. Участвовали, правда, в подавлении кулацко-эсеровского восстания в Маресеве, вот и все. Агитацию среди населения вести не умеют, да и не хотят. Нету настоящих, пламенных революционеров.

Наверное, запросился бы Семен назад в Сормово, если бы не Зинаида, хозяйка его квартиры.

С женщинами у Самошкина дело шло туго. Мужчина он не очень видный. Росту ниже среднего, руки длинноваты, лоб в угрях, да и обхождением не больно ловок. Сормовские девушки на него внимания не обращали, там всегда ухарей вроде Булая хватало. Да и проклятая работа так изводила, что порой ноги на гулянку не несли. Так и задержался Семен в холостяках. А в Окоянове присмотрели ему как начальнику чистенькую квартиру у одинокой хозяйки, которая замужем не бывала. Зинаида тоже в красавицах не числилась. Работала кладовщицей на станции. В свои тридцать девять лет имела костистую широкую фигуру, густые черные волосы и маленькие плоские груди. Лицом малость смахивала на татарку. По натуре молчаливая, неулыбчивая. Никакой симпатии к Семену не проявляла. Полгода они жили в одном доме, не сближаясь, и каждый по-своему страдал от одиночества. Семен был бы не против разделить с хозяйкой постель, но, понимая, что не нравится ей, никаких попыток не делал.

Однако со временем природа свое взяла. Видимо, прониклась женщина к скромной и ненавязчивой манере квартиранта в обхождении с ней. И однажды, когда тот собирался в субботнюю баньку, что уже пыхтела в дальнем конце огорода, она вышла вслед за ним в сени и медовым, но напряженным от волнения голосом сказала:

– Может, мне придти, Семен Кондратьевич, спинку Вам потереть. А то она у Вас уж сколько времени не тертая…

Ошеломленный Самошкин только и нашелся, что молча кивнуть, и быстро засеменил в баню.

Зинаида оказалась девственницей. Она влюбилась в Семена со всей силой запоздалой любви. Это открыло ему новую жизнь, и Окоянов привязал его к себе.

15

И все-таки, Ксюша не уходила из его головы. Чем дальше, тем больше Антон стал впадать в состояние, которое сам для себя определил как раздвоение личности. В глубине его памяти продолжало жить дорогое для него лицо Ксении, а тело привыкало к Ольге.

Когда Седов был вызван в Арзамас на совещание заведующих политическими бюро юга губернии, он почувствовал холодок в сердце. Какие-то неясные линии в пространстве сходились в одну точку, и, еще не приехав в этот город, Антон знал, что посетит родителей Ксении. Ему хотелось знать, где сейчас Ксюша, как она живет. И, наверное, он подсознательно надеялся открыть обстоятельства, позволяющие встретиться с ней.

Дремавшее ранее желание попытаться разыскать свою любовь после получения вызова вспыхнуло жгучим порывом к действию. Антон решил отправиться в Арзамас пораньше, чтобы еще до совещания зайти по памятному адресу.

Окоянов лежит на железнодорожной ветке между важнейшими узлами юга и севера страны, поэтому недостатка в составах не было даже в это трудное время. Пассажирские поезда ходили редко, зато товарные и воинские громыхали через станцию несколько раз в день. С утра пораньше сев в локомотив проходящего товарняка, Седов уже через два часа шагал по улицам Арзамаса.

Бергеры принадлежали к роду немецких колонистов, приехавших в Россию при Екатерине Второй. Они пошли по государевой службе, особенно не разбогатели, но считались в городе людьми состоятельными. Дед Ксюши построил неподалеку от Соборной площади небольшой особнячок в швабском стиле, совершенно не похожий на дома местной знати. В нем выросла Ксения с сестрой, в нем Антон надеялся застать ее родителей.

Ему действительно открыл отец Ксюши, Виктор Карлович, сильно похудевший и постаревший, с запущенной щетиной на щеках. Некоторое время он недоуменно смотрел на посетителя. Затем в глазах его появилась искорка узнавания.

– Кажется, Вы были когда-то женихом Ксюши. Или что-то в этом роде. Очень рад. Очень рад. А каким образом Вы узнали, что она вернулась? Ведь Ксюшенька только второй день как приехала. Ну, проходите, проходите.

Онемевший от неожиданности Антон стянул картуз с головы и шагнул в прихожую. Виктор Карлович повлек его в столовую, с фальшивой радостью восклицая:

– Ксюша, смотри, кто пришел. Не забывают тебя друзья.

За столом сидела Ксюша. Она была худа до истощения. Стриженую голову ее покрывала косынка, стянутая узлом на затылке. Рядом с ней светила огромными серыми глазами исхудавшая девочка лет пяти. На столе дымились чашки с жидким чаем, лежали кусочки хлеба.

Казалось, Ксюша совсем не удивилась появлению Антона.

– Здравствуй, Антон, садись, – сказала она, – а это Лиза.

Лиза встала и учтиво поклонилась.

– Еще у нас был братик. Он умер от тифа. Мы все болели тифом. Давай пить чай.

Антон, еще не пришедший в себя, как во сне сел за стол.

– Папа, мне с Антоном надо бы поговорить. Возьми, пожалуйста, Лизу.

– Понимаю, понимаю, Ксюшенька. Лизанька, пойдем, милая, наверх, книжку почитаем.

Когда Лиза с дедом ушли, Ксюша встала и подошла к Антону. Легкая, как тень, с огромными серыми глазами, она показалась ему еще прекрасней того образа, что многие годы жил в его сознании. Ксюша молча положила руки Антону на плечи, прижалась к нему и стала целовать его лицо. Оба они не произносили ни слова, забыв обо всем на свете.

Наконец, Ксюша оторвалась от него, быстро поднялась на второй этаж, о чем-то поговорила с Виктором Карловичем. Через некоторое время послышались голоса девочки и старика, хлопнула дверь и все стихло.

Ксюша вернулась к Антону.

– Старый и малый отправились гулять. Пойдем туда… наверх.

Антону казалось, что это происходит не с ним. Ксюша за руку ввела его в спальню, задернула штору и повернулась к нему лицом.

– Мне нечего скрывать, Антон. Ты один в моей жизни. Ты пришел, значит так надо Богу. Она расстегнула блузку, обнажив хрупкие как у ребенка, худые плечи…

Потом они любили друг друга бесконечно долго, отрываясь на минутку друг от друга, чтобы перевести дыхание, и снова сливаясь в бесконечной, изматывающей и поглощающей разум музыке любви.

Антон плавал в тумане и пытался вспомнить, когда же в последний раз они были близки… десять лет назад? Ему было блаженно, но откуда-то из бокового зрения всплывало лицо Ольги, и холодная рябь секундой пробегала по плечам… Что-то не так… потом он снова погружался в Ксюшу, ее жаркую, бесконечную речь:

– Ты же все понимаешь… Ты понимаешь … подмены не бывает, не бывает, Бог дает только один раз… я всегда пыталась представить на твоем месте мужа… ужас… ужас… я изменяла ему с тобой, а это был не ты… изменяла тебе с ним, но это был… ужасно… зачем ты меня оттолкнул… я только тебя… только с тобой … я умереть с тобой… мой мальчик… мой… любимый.

Потом они сели за стол и пили чай. Глаза Ксюши потеплели, лицо обрело жизнь, речь текла легко и безостановочно.

– Ты знаешь, я хотела умереть, когда ты отказался от меня. Не могла понять, за что? Ведь у нас все было по-настоящему. Я была в этом уверена. Все во мне остановилось. А потом папа от меня ночами не отходил. Мы с ним прошли сорок тысяч километров вокруг земли. Ты знаешь, за все сорок тысяч он не сказал ни одного бранного слова о тебе. Потом я встала на ноги. Внутри лед, не хочется ничего. Как-то странно появился Казимир, и я вышла за него замуж. Он оказался хорошим мужем, но очень страдал, что взял меня не девушкой. Католик. Долг свой семейный исполнял добросовестно и отец был прекрасный. А полюбить его я все равно не смогла. Другие они все-таки, эти поляки, хотя и славяне. Что-то у них устроено не так. Это трудно объяснить. Казалось бы, и мама его была ко мне очень добра, а настоящего тепла тоже не было. Я любила тебя и была холодна к нему. Это его сводило с ума. Он понимал, в чем дело, постоянно пытал меня о тебе, бесился от ревности и, кажется, так тебя ненавидел, что встреться вы на узкой дорожке – изрубил бы своей шашкой без объяснений.

А я, уже с двумя детьми, постоянно думала о тебе и все пыталась понять, что же произошло. В конце концов, любовь моя помогла мне найти правильный ответ. Ты, конечно, был тайным подпольщиком и не мог взять на себя ответственность за нашу семью. Так ведь? Когда я это поняла, я полюбила тебя еще больше. Ведь ты на огромную жертву пошел ради своей идеи. Глупенький, да разве же это была преграда? Ты сам ее выдумал. Я была бы самой верной твоей помощницей, потому что твои идеи сразу стали бы и моими идеями. Ведь я люблю тебя, люблю и не могу остановиться в этом чувстве. Я пошла бы за тобой в любую тюрьму.

А сегодня я нисколько не удивилась твоему приходу, потому что сердце говорило мне: время вызрело. Что-то должно случиться. Ожидание кончилось. И правда, оно закончилось. Ведь мы не расстанемся теперь, Антон?

– Как же твой муж. Где он сейчас?

– Казимир удачно воевал, стал полковником, а мы жили у его мамы в Смоленске. Он навещал нас, но отношения не налаживались, а только становились все холоднее. Когда подписали Брестский мир, Казимир бежал в Варшаву. По слухам, сейчас он у Пилсудского. Может быть, это и так. Панского пренебрежения к русским в нем хватало. Перед побегом побывал в Смоленске, и мы с ним договорились больше семьей не жить. Он требовал отдать ему сына, но тут вмешался тиф. Сначала заболел Алеша, потом мы с Лизой. Когда я пришла в себя от горячки, Алешу уже похоронили, а Казимир исчез навсегда. Мы немного набрались сил и приехали домой. Мама умерла еще два года назад, вот мы с папой теперь начинаем жить втроем. А ты как, Антон? Ты ведь не женат, правда? – спросила она с надеждой в глазах.

Антону стало не по себе. Ответить правду ничего не стоило: да, не женат. Но рассказать о своих отношениях с Ольгой было ему не по силам. Надо было еще найти правильные слова.

– Нет, Ксюша, я не женат. Я ни одного дня не прожил без мысли о тебе. Нас свела судьба, и мы будем вместе. Но как революционер, я не могу скрывать от тебя и другое: у меня есть, вернее… была тайная сожительница, и это все непросто. Мне предстоит еще как-то решать этот вопрос.

– Ты любишь ее, скажи правду, ради Бога?

– Если бы я любил ее, то не привели бы меня ноги в твой дом. Нет, нет. Но я стал причиной изменения всей ее жизни.

– Вы уже планировали сойтись?

– Нет, Ксюша. Она сама никогда об этом не скажет, но я вижу, чего она хочет, и не знаю, как решить этот вопрос безболезненно.