Дмитрий Епишин. Роман "Окоянов". Троцкий, Ленин, деньги лондонских масонов и русская провинция

10.03.2018

....В понедельник вечером отец Лаврентий пришел к Седовым. Антона не было дома, и священник узнал об этом с облегчением. Разговор предстоял об Антоне, и разговор непростой.

Константин Владимирович сразу понял по лицу отца Лаврентия, что тот пришел с плохими вестями. Он завел священника в свой маленький кабинетик и сказал:

– Не томи, Леонид. Говори, в чем дело.

Вместо ответа отец Лаврентий опустился на колени перед иконой Спаса, висевшей над рабочим столом доктора, и стал молиться.

Закончив молитву, он сел напротив своего старинного друга и посмотрел ему в глаза.

– Большой грех совершаю, Костя. Тайну исповеди тебе предам. Только не знаю, что лучше: тайну хранить или душу спасать. Была вчера у меня на исповеди хозяйка девушки, что у Антона работает. Всякого греха на ней много, но не о ней речь. Между делом сказала она, что девушка эта от Антона ребенка ждет. Уже на четвертом месяце. А сын твой от нее отказался. У него теперь в Арзамасе невеста есть. Он туда постоянно путешествует. В общем, Ольга, так ее зовут, в плохом состоянии находится. В Бога не верит. Что делать – не знает. Того и гляди, беду натворит. Хозяйка ее совета спрашивала, а что я неверующему посоветовать могу? Товарищу Ленину написать? Дело серьезное, Костя. Не знаю, что Антон думает, но если беда случится, и он в ответе будет, и тебе за сына перед Богом отвечать.

Константин Владимирович сидел, опустив голову. Вчера Антон объявил, что привезет в родительский дом Ксюшу с дочкой. Старик помнил Ксюшу по прежним годам, она дважды гостила в Окоянове, когда сын был еще студентом. Хорошая, славная девушка. Наконец-то Антон сподобился обзавестись семьей и подарить им еще немного счастливой стариковской жизни. Они с Анной Николаевной сердечно обрадовались новости и стали готовиться к переезду Ксюши в Окоянов.

Доктор позвал свою жену и пересказал принесенную отцом Лаврентием новость.

– Надо что-то делать, Костя, – промолвила она, выслушав историю до конца. – Эту сотрудницу сына мы не знаем, но в стороне оставаться все равно не можем. Леонид прав. Здесь дело о жизни и смерти идет. Сначала, конечно, с Антошей поговорим. Только, я думаю, что бы он нам ни рассказал, девушку мы не оставим. Правда?

– Как же ее оставить. Ведь в ней уже наша кровь бьется.

Старики не спали до утра, поджидали Антона, Он появился только на рассвете, усталый, с черными кругами под глазами. Удивленно взглянул на них, молча сидящих за столом в свете керосиновой лампы.

– Случилось что-то, мама? – тревожно спросил он, обеспокоенный таким необычным явлением.

– Случилось, Антон, – ответила Анна Николаевна.– Мы сегодня много нового узнали. Никак не можем уснуть, с тобой хотим объясниться.

Удивленный таким началом, Антон присел за стол и устало отклонился на спинку стула.

– Так что, все таки, у нас случилось?

– Нам кажется, Антон, это у тебя случилось. Мы узнали, что секретарша твоя, Ольга, беременна.

Антона передернуло. Такого поворота он никак не ожидал.

«Неужели действительно беременна? Как же так? Что же я понять-то не мог. Взрослый уже мужик. А она молчала… Ну и ну…», – крутились у него в голове бессвязные мысли.

– Мы тебе следующее должны сказать, сынок. В страшное время живем. Какая-то новая у вас появилась вера. Вы вокруг куста женитесь, безотцовщину на свет выпускаете. Но в нашей семье такого быть не может. Наша семья русская, православная. Она свое семя никогда на произвол судьбы не бросала. Коли сделал девку беременной – бери ее в жены, – сказала Анна Николаевна.

Антон сидел как в воду опущенный, и, кажется, он еще не успел до конца осознать всего, что случилось.

– Мама, я виноват. Виноват, как последний мерзавец. Может быть, она беременна, хотя никогда мне этого не говорила. Но не люблю я ее. Ты ведь знаешь, как получилось. Всю жизнь о Ксюше мечтал. Вот, через десять лет свела нас жизнь, и вдруг такое… Мне же на Ольге жениться против всего света будет.

В разговор вступил Константин Владимирович:

– А тебе не кажется, Тоша, что теперь разговоры о любви излишни? Это, конечно, прекрасное чувство. Но ведь есть и другие стороны жизни. Кто теперь должен быть в ответе за жизнь, которую ты породил? Может быть, товарищ Дзержинский? Или лучше послать Ольгу к знахарке вытравить ребенка? Нет уж, сынок. Кроме твоих тонких душевных переживаний имеется еще грубая ответственность за поступки. Мы не знаем другого хода, кроме принятия Ольги в нашу семью. И любовь у вас будет, потому что она скрепится детьми. И брак у вас будет хороший, мы уверены…

– Папа, как ты не поймешь, я живу Ксюшей. У меня других женщин в душе не было и не будет. Разве не преступление – предать ее, когда наконец, после таких испытаний, мы сумели найти друг друга?

– Я был бы готов понять тебя, Тоша, если бы ты сейчас не разменивал живую человеческую жизнь на сердечную химеру. Не видишь разве разницы?

– Для меня Ксения – не химера. Простите, дорогие. Но, кажется, мы не договоримся. В субботу я намерен привезти Ксению с дочкой в Окоянов.

– Вот что, Антон, – жестко сказала Анна Николаевна, – видно, нам действительно в этом деле не сойтись. Будь по-твоему. Иди к Ксении. Но только в наш дом ее не привози. В наш дом переедет Ольга. Ты уж прости, но у нас нет выбора. Что ж, будет в доме невестка без законного мужа. Ну и ничего. В такие чудные времена вещи и похлеще происходят. А ты поступай как знаешь. Уж и ума не приложу, как мы теперь сообщаться будем. Только это ты сам решай.

Она закрыла лицо руками и облокотилась на стол. Душу Антона сковало чувством вины перед родителями, надежды которых он разбил, и по его вине их такая славная и любящая семья дала трещину.

21

Через неделю руководитель службы безопасности доложил первую запись постельного разговора Эмиля с Мейерзоном. Брат Секретарь велел Оливеру выйти и стал изучать текст. Скользя глазами по напечатанным на ремингтоне строчкам, он с чувством жгучей боли представлял спальню Мейерзона, прекрасное тело Эмиля в объятиях молодого, сильного любовника, их страстное дыхание, и пальцы его тряслись. Сначала он не мог вчитаться в текст и только выискивал слова своего возлюбленного о себе. Глухой стон выполз из его недр, когда он увидел, что Эмиль называет его «вонючим бульдогом».

Брат Секретарь приказал себе успокоиться. Он залпом выпил полстакана виски, закурил сигару и постарался сосредоточиться на тексте. Наконец, это ему удалось.

Судя по всему, Мейерзон сначала соблазнил Эмиля, а потом завербовал его в качестве секретного информатора. При этом юноша согласился помогать нью-йоркской ложе сведениями из личной папки Брата Секретаря для «преодоления консерватизма и тупости европейских масонов». Было видно, что он не понимает всего ужаса своих поступков. Ему казалось, что передача сведений от масонов масонам не может быть преступной.

Зато Мейерзон прекрасно осознавал всю опасность затеянной им игры. Он горячо уговаривал Эмиля быть серьезным и хранить в тайне их связь, чего бы это ни стоило. В записи проскакивало и упоминание о переводе денег на личный счет Эмиля в «Ллойдс банке».

Самым же интересным местом в документе было то, что Мейерзон утверждал, будто бы Троцкий и Красин являются агентами нью-йоркской ложи и выполняют задания Янкеля Шипа.

Это вызвало у Брата Секретаря категорическое сомнение. Не того полета Лев Троцкий, чтобы пасть так низко. Что-то здесь не сходится. Однако его тайная связь с масонами налицо.

Брат Секретарь звонком вызвал Оливера в кабинет.

– Каково Ваше мнение по данному документу, дорогой начальник службы безопасности? 

– Мы попытались выяснить, какие бумаги Ваш помощник копировал для Мейерзона. Все они касаются русского предприятия. К сожалению, следует исходить из того, что он передал и список сохранившихся после революции членов петербургской и московской лож, а также информацию о каналах их финансирования и опорных точках ложи в сопредельных с Россией странах.

– Едва ли Лев Давыдович поделится такими сведениями со своими товарищами по партии. Скорее всего, он оставит их для личного пользования. Но что он сможет сделать?

– Думаю, первый вариант может быть таким: Как Вы знаете, болезнь Ленина прогрессирует. По заключению наших докторов, ему осталось не более двух лет жизни. Значит, в Москве предстоит схватка за власть, а Троцкий будет одним из главных конкурентов. Для членов большевистского руководства членство в масонах является убийственной компрометацией. Скорее всего, Лев Давыдович с помощью этих сведений заставит их работать на себя. Помимо этого, в его руках окажется и ряд красных командиров из числа бывшего царского генералитета. Это тоже очень важно.

Но хотел бы подчеркнуть, что это довольно искусственная конструкция. Троцкий стал бы поступать таким образом, если бы действительно хотел занять место Ленина. По нашим наблюдениям, он делать этого не будет. Тому есть две причины.

Первая заключается в его происхождении. Он умный человек и понимает, что православный народ не воспримет еврейского вождя. Вторая состоит в том, что в вопросе мировой революции Лев Давыдович является еще большим фантазером, чем Ленин. Он безоглядно уверен, что через несколько лет мировой пожар охватит всю планету. Вот встать во главе этого пожара – его тайная мечта. Поэтому он будет стремиться возглавить не столько Совнарком, сколько Коминтерн. На практике нас ожидает, скорее всего, следующее:

– Шип передал нашу агентурную сеть Троцкому, чтобы избавиться от европейских конкурентов. У него хороший аппетит на Россию.

Но Троцкий этого делать не будет. Он начнет перевербовку русских масонов в своих интересах. Великолепный агентурный аппарат будет обращен к услугам Третьего Интернационала. Для нас это – головная боль. Ведь у них связи в Европе, о которых мы зачастую не знаем. Вот результат предательства Эмиля и Шипа.

– Да, Оливер, кажется, Вы правы. Шип делает сейчас все возможное, чтобы заручиться поддержкой Совнаркома и начать откачку сокровищ из России. Этот наглец недавно упрекал нас в стремлении прибрать к рукам гигантское царское наследство. А вчера я получил депешу из Осло, что американцы готовят там какие-то странные склады и плавильные установки для золота. Теперь понятно, что затеял дорогой Янкель. Сокровища царской казны тайно поплывут в Америку в переплавленном виде, а советы получат за них необходимые железки для своей индустрии. При этом дядя Сэм будет девственно хранить дипломатическую изоляцию Москвы.

В результате, Оливер, мы стоим перед лицом неслыханного позора. Конфликты между ложами случались и раньше. Все мы живые люди с собственными интересами. Но в данном случае мы стоим перед фактом прямого предательства американской ложей нашей агентурной сети во враждебном государстве. Это немыслимо и недопустимо. Следует схватить исполнителей, провести самое суровое дознание, а затем сделать Янкелю Шипу немилосердное представление. Мы не можем разрывать связь между ложами, но очистить отношения от этой чудовищной грязи необходимо.

– Экселенц, я только что читал персональную подборку на Шипа, которую мы ведем уже более двадцати лет. Этот человек родился без совести. Он будет покатываться со смеху над вашим представлением, а затем сделает еще какую-нибудь гадость. Вспомните его выступление в мае. Он вел себя так, будто попал в приют для умственно отсталых. Янкель поймет, что с нами надо считаться только в одном случае – если мы ответим на его произвол серьезным выпадом. Вот если, например, Эмиль бесследно исчезнет навсегда, Мейерзон утопится в Темзе от тоски по нему, а Красин падет от рук белых эмигрантов – Шип поймет, что напрасно так пошутил с нами.

– Оливер. Мы демократическая страна, гарантирующая безопасность иностранных эмиссаров. Не забывайте, что Красин представляет большевистское руководство перед нашим правительством.

– Думаю, что Шип обо всем догадается, если даже мы отложим преждевременную кончину Красина на некоторое время, а потом он отойдет в мир иной от какой-нибудь исключительной болезни. Могу ли считать, что Вы уже сделали необходимое распоряжение?

– Да, Оливер. Приступайте. Относительно Эмиля можете прибегнуть к обычной схеме – изолируйте его в подвале загородного замка, а по окончании допросов замуруйте в стену с возможностью дышать. На месте захоронения оставьте тайный знак, чтобы те, кто придут на наше место через сто лет, знали, какова судьба предающих ложу.

С Мейерзоном поступайте по своему усмотрению. Главное, чтобы для Скотланд-Ярда это выглядело как рядовой несчастный случай с легкомысленным американским джентльменом.

Деятельность Красина поставьте под постоянный контроль. Пока не закончится игра с Янкелем, не трогайте его. Сейчас он понадобится нам, чтобы устроить славный британский хук в челюсть этим американским свиньям. Мы подпишем с Красиным торговое соглашение в ближайшие недели. Представляю, как будет визжать Президент Вильсон! Осенью у него выборы, и эта оплеуха придется как нельзя кстати.

Но и наркома тоже не забудем. Попозже. Только, пожалуйста, без этих вульгарных штучек со злобствующими белоэмигрантами. Надо, действительно, подумать о каком-нибудь недуге. Помнится, мы отправили в лучший мир зарвавшегося испанского консула с помощью «неизлечимой анемии». Надеюсь, запасы нужных снадобий для этой дивной болезни у Вас еще не закончились? Деньги на операцию получите из моего личного секретного фонда. Совет ложи о нашем решении в известность ставить не следует. Исполнителей привлеките из конспиративного резерва Скотланд-Ярда. Это все.

Да, кстати. Янкель Шип утверждал, что у нас сплошные провалы в тайных операциях. Вы уж сделайте все аккуратно, в наших лучших традициях. Не надо разочаровывать бедного старика.

Лицо Оливера скривила гадливая улыбка. Он поклонился и тенью выскользнул из кабинета.

22

Знакомое лицо в картузе с зеленым околышем мелькнуло в базарной толпе и исчезло, словно призрак. Митино сердце сжалось. Стало нехорошо. Забили молоточки в висках, тягучий и медленно нарастающий стон совести стал заполнять душу. Булай отошел за лабазы, присел на пень спиленного старого тополя.

– Крутенин появился, – подумал он. – Ах, как плохо. Не надо бы нам встречаться. Не хватает сил в глаза ему смотреть. А ведь родственник. Черт бы меня побрал с моим блудом… Хотя, если он знает, что я вернулся, в гости к Аннушке точно заглядывать не будет. Может, не столкнемся.

Митя сидел в тени маленького базарного сквера, а воспоминания приходили в его память. Горькие, постыдные, неизгладимые.

Шесть лет назад он залетел домой проездом в Симбирск, где планировалась крупная эсеровская акция и ему предстояло участвовать в ней в качестве представителя ЦК. Понежившись два дня на домашних перинах, Булай стал собираться в дорогу, и тут неожиданно к нему пристала Анютка, младшая сестра Аннушки, большею частью жившая в их доме и помогавшая по хозяйству. Анюте исполнилось шестнадцать лет, и она мечтала вырваться из Окоянова в большую жизнь. Ей хотелось уехать в какой-нибудь крупный город, поступить работать в пошивочное ателье и дорасти до модистки. Шить она научилась хорошо, могла выделывать кружева, и у таких планов были основания. Анютка просила Митю взять ее до Симбирска, помочь устроиться на первое время, а дальше она пошла бы своим путем. Булаю было не с руки возиться с девушкой, но похотливая тайная мысль мелькнула где-то на краю сознания и ослабила сопротивление. Он согласился, несмотря на то, что отдавал себе отчет, какая авантюра ждет эту неопытную душу.

Хуже того, он знал, что за Анюткой ухаживает молодой лесничий Крутенин. Делает он это тонко и обходительно в рассуждении малых Анютиных лет и отдаленности перспектив возможного брака. Отъезд девушки, конечно же, поставит крест на планах этого порядочного человека, с которым Митя водил приятное знакомство.

Ему нравилась Анюта. Эта невысокого роста тонюсенькая девчушка с синими глазами, белой кожей и пышными светло-русыми волосами казалась полевым цветком, далеким от тягот и испытаний любовной жизни. Она была гораздо привлекательнее своей сестры.

Мысли о совести, своем родственном долге и необходимости беречь Анюту недолго мучили его ум. Жадное желание заполучить ее любовь, сорвать первоцвет, замутило сердце. Когда они подъезжали к Симбирску, Митя уже жадно целовал нежные Анютины губы в полумраке вагона. Разум его погнало вскачь, он забыл, зачем едет в этот город, а когда ловил в бликах качающегося фонаря ее взгляд, то видел, что и она пьяна любовью до полубессознания.

В Симбирске Митя снял комнату на двоих в частном домике, и в первую же ночь они схлестнулись в страстном, изматывающем любовном поединке. Впервые познавшая мужчину, Анюта была ненасытна в своем желании. Митя, всегда с готовностью откликавшийся на женский призыв, ощутил необычайный подъем. Они не спали ночами, изматывая друг друга в непрерывном потоке нежности. На заседания подпольной группы Булай приходил на подкашивающихся ногах, участвовал в обсуждении плана акции лишь предельным усилием воли.

Через две недели акция была успешно проведена. Эсеры захватили большую сумму в казначейских билетах и рассеялись в разных направлениях. Пришла пора уезжать и Мите. Поминая прежнюю договоренность о том, что Анюта нуждается в его помощи лишь на первых порах, он вознамерился попрощаться с ней без лишних объяснений. Но за это время в ее жизни произошла громадная перемена. Митя заслонил ей все. И когда Анюта услышала его слова о необходимости расстаться, ей показалось, что твердь обрушилась под ее ногами. Она всю ночь рыдала, упрашивая его взять ее с собой. Обещала быть верной подругой и преданной революционеркой, словно забыв, что он женат на ее сестре. Однако Митя понимал несбыточность всех ее упрашиваний и твердо стоял на необходимости разойтись. Наконец к утру Анюта немного успокоилась и вышла на крыльцо проводить его. Митя взял с нее обещание сегодня же идти искать работу по пошивочным мастерским, оставил на первое время сторублевую ассигнацию и отбыл в Питер. На душе его было муторно. Постоянно стоял в глазах униженный и просящий взгляд Анюты, ее залитое слезами лицо.

Через год он узнал, что некоторое время спустя она пыталась утопиться. Причиной этому была беременность. Анюта прыгнула в водоворот с волжского откоса, но была спасена рыбацкой артелью. Волгари изрядно поныряли, прежде чем сумели достать ее из глубины. Они откачали девушку, подержали сутки в артели и даже предлагали остаться у них поварихой. Анюта с благодарностью отказалась и отправилась на родину.

Знакомая повитуха сделала ей выкидыш, но неудачно. После долгого кровотечения ей удалось выжить, только теперь рожать детей ей уже была не судьба.

История эта стала известна не только Аннушке, но и Крутенину. Однако лесничий не изменил своих намерений и женился на Анюте. Теперь они жили тихим и вроде бы благополучным браком в его лесной резиденции на Панделке. С Аннушкой почти не общались, но до Мити дошел слух, что Анюта стала выпивать.

Теперь, спустя порядочно времени, совесть его заговорила с новой силой. Связано это было с его приходом к вере и новым осознанием свершенных ранее дел. Митя исповедовал этот грех отцу Лаврентию, однако это мало помогло. Прошлое камнем лежало на душе. Аннушка, золотая жена, все пережила молча. Но он понимал, что она несет по жизни тяжелый крест его и родной сестры греха.

23

Мейерзон обнаружил слежку сразу. Когда после закрытия своего магазина он направился в «Кавендиш» поужинать, то обратил внимание на верзилу с бандитской физиономией, который в упор рассматривал его из толпы пешеходов. Потом, переходя улицу, он оглянулся и снова увидел эту звероподобную рожу. Джошуа стал оглядываться при каждом повороте и понял, что верзила идет именно за ним. Ему стало не по себе. Что за тип? С чем может быть связана слежка? Его хотят ограбить? Но разве так действуют грабители? Может быть, Скотланд-Ярд? Но почему? Неужели ложа? Холодный пот прошиб Мейерзона. Страшнее этого быть ничего не могло. Если на его след вышла ложа, то дела его плохи.

– Спокойно, Джошуа, спокойно. Ведь ничего еще не ясно. Может быть, это просто какой-нибудь ненормальный, – говорил он сам себе, не замечая, что идет все быстрее и быстрее, постоянно оглядываясь и натыкаясь на прохожих. Каждый раз, когда он видел сзади ухмыляющуюся физиономию верзилы, его окатывала волна ужаса. Мейерзон уже не думал о «Кавендише» и лихорадочно искал какое-нибудь спасительное решение. Наконец в голову ему пришла счастливая мысль заскочить к кому-нибудь из знакомых и побыть там часика два-три, пока наблюдателю не надоест ждать и он не уйдет восвояси. Перебирая в голове адреса, которые он мог бы посетить в это неурочное время, Джошуа вспомнил о знакомом антикваре Соломоне Веснике, который по старости сидит в своей лавке допоздна. Магазин его притулился в одном из переулков Найтс-бриджа.

Соломон Весник встретил своего молодого коллегу приятельской улыбкой. Вышел из-за прилавка, обнял.

– Что с тобой, мальчик, ты весь мокрый? Спросил он, с удивлением рассматривая Джошуа. Тот действительно взмок, шелковый галстук его был спущен, глаза бегали.

– Сам не знаю, Соломончик. За мной увязался какой-то гой, и я стал бояться.

– Ай, успокойся, Джошуа. Ты же знаешь, что Лондон – это столица педерастов. Просто ты понравился какому-то жопнику, и он решил устроить себе развлечение.

– Ты думаешь?

– Что ты говоришь мне вопросы. Я сам уже старый человек, но и меня они не оставляют в покое. Ты же знаешь, в какой стране ты живешь.

– Ты меня успокаиваешь, Соломончик. Дай мне побыть у тебя немного, пока этот гой не исчезнет, и я пойду опять.

– Сиди сколько хочешь. Даже, я бы сказал, иди в туалет и вытрись полотенцем, чтобы вернуть нужное лицо.

Джошуа провел у Вестника почти два часа. Болтал с ним Бог весть о чем, выпил чаю и немного повеселел. Он решил вернуться домой, принять снотворного, как следует успокоиться, а завтра посетить связника. В тот же день по проложенному по дну океана кабелю телеграфа помчится весть Шипу, что он месяца на два «ложится на дно». Работу с Эмилем надо было приостановить до выяснения, был ли интерес верзилы к нему случайным, или наблюдение повторится в дальнейшем.

Наконец, по просьбе Мейерзона, Соломон выглянул из лавки, ничего подозрительного не обнаружил и сказал, что можно выходить.

Джошуа вышел из магазина с легкой душой, но стоило ему завернуть за ближайший угол, как он снова увидел верзилу, который подпирал плечами стену и курил трубку. У ног его стоял кожаный саквояж. Пропустив Джошуа мимо себя, верзила не спеша поднял саквояж и направился следом. Мейерзон потерял самообладание.

Истеричным голосом он кликнул пролетку, вскочил в нее и заорал кучеру, чтобы тот гнал как можно быстрее. Оглядываясь, он видел, что верзила тоже оглядывается в поисках кабриолета, но к счастью, ни одного не появилось. Тогда верзила стал преследовать Джошуа бегом, однако вскоре выдохся и остановился, безнадежно опустив руки.

Мейерзон облегченно вздохнул и услышал, как бешено колотится сердце. Нет, ждать до завтра нельзя. Надо сейчас же ехать к связнику, пока нет хвоста, и сообщить для Шипа тревожную новость. Что будет завтра – неизвестно.

Джошуа не знал, что с ним ведут игру, рассчитанную на слабонервных.

В такой игре жертву сначала пугают демонстративным наблюдением. Затем делается вид, что наблюдение потерялось и начинается настоящая работа. Напуганный первым филером человек, решив, что «хвост» исчез, расслабляется и делает глупости. Это и нужно наблюдающим.

Вечером Оливеру доложили, что связник Мейрзона выявлен, и начальник службы безопасности, не откладывая, дал распоряжение завершать операцию.

Когда на следующий день Джошуа в легком подпитии вышел из «Кавендиша» и нанял извозчика, чтобы ехать домой, он не заметил ничего подозрительного. Проехав несколько перекрестков, извозчик свернул в пустой тупичок и приостановил повозку. Мейерзон даже не успел осознать происходящее, как в пролетку с двух сторон прыгнули и плюхнулись на противоположное сиденье уже знакомый ему верзила и маленький толстый паренек в клетчатом кепи. Искрой в мозгу Джошуа вспыхнула мысль, что сейчас его будут убивать. Он хотел броситься на незнакомцев, но тут же сник, увидев в руке паренька револьвер, наставленный ему в лицо. Верзила же, не торопясь достал из внутреннего кармана сюртука увесистый кольт, взял его за ствол, и, глядя прямо в глаза завороженному Джошуа, коротким и сильным ударом обрушил рукоятку оружия ему на голову. Американец беззвучно сполз с сиденья им под ноги.

Было уже двенадцать часов ночи, когда пролетка въехала на пустынное шоссе, отделяющее Гайд-парк от парка Кенсингтонского дворца. Полиция запрещала здесь гулять в темное время суток, и все пешеходные калитки замыкались, оставляя только проезд экипажам. Доехав до водоема Серпантайн, повозка остановилась на мосту. Из нее вышел верзила и осмотрелся. В темноте тускло поблескивали газовые фонари, отражаясь в воде, да где-то в кустах крякали разбуженные утки. Покрапывал мелкий ночной дождь. Вокруг не было видно ни души. Верзила сделал знак. Кучер и паренек достали тело Мейерзона из экипажа, подтащили к перилам и, раскачав, бросили в воду. Раздался тихий плеск Серпантайна, принявший тело эмиссара Янкеля Шипа.

Потом они вернулись в экипаж и отправились дальше. Некоторое время ехали молча. Наконец верзила сказал:

– Видать, его бандиты ограбили. Сначала ограбили, а потом утопили. Вот что.

– Сам виноват, – откликнулся толстый паренек. – Разве можно в Гайд-парке по ночам шляться. Сказано же ясно – нельзя. Вот и дошлялся.

 Дмитрий Епишин

Фото с сайта news.vse42.ru