Евгений Анташкевич "Хроника одного полка. 1916 год. В окопах"

Фрагмент из романа Евгения Анташкевича «Хроника одного полка. 1916 год. В окопах».

Солнце, траншей, солдат, ранец, штык, пуля.

1.

Сморгонь

Солнце над Сморгонью светило ярко и было тихо.

Сашка открыл глаза.

Он очнулся на спине, под правой рукой что-то мешало, он посмотрел, его рука согнутым локтем покоилась на чьей-то голове, судя по серой одёжке, убитого немца. Сашка убрал руку и стал приподниматься на локтях. Он лежал поперёк траншеи, а рядом было много других: на спине, ничком, на боку с вывернутыми ногами и руками, у всех были открытые глаза, и все смотрели, не мигая и, как Сашке показалось, в одну точку, каждый в свою. Вдруг он почувствовал боль в правой ноге и всё вспомнил.

«Ранили, суки! - Он ещё приподнялся, опёрся спиной о высокую стенку и поднял глаза – солнце наяривало прямо над головой и пекло. – Жарко сегодня…»

Последние две недели лили серые холодные дожди, похожие на осенние – и всё казалось не правдой. С самого утра прямо в голову пекло солнце – вот это была правда.

Сашка упёрся руками и ещё подтянулся, руки скользили по влажному песку. На дне широкой и глубокой траншеи стояли жёлтые мутные лужи. Правая нога болела.

Немец лежал лицом в луже, ранцем вверх. Сашка стал мысленно ощупывать себя, на нём ничего не было, перед тем, как ринуться в атаку, он снял с себя всё, сбросил сидор и скатку, оставил только патронные подсумки и винтовку, ещё у него был бебут, который он недавно выменял, а точнее, выпросил у Четвертакова. Но сейчас бебута не было. Ещё была фляжка, ну, конечно, вот она, давит в бок. Были наручные часы. Он посмотрел - под разбитое стекло набился песок, наполовину закрывший циферблат, но что сейчас уже состоявшееся утро подсказывало высоко поднявшееся солнце.

Он, когда засвистели свистки взводных, как только замолк артиллерийский огонь, выскочил и со всеми побежал к пробитому в проволочном ограждении проходу. Теперь на дне немецкой траншеи он вспомнил, что дальше, когда запрыгивал на бруствер, ноги начали скользить по песчаному бугру и, как на салазках, на своих длинных ногах он съехал вниз. Видимо в этот момент пуля и попала ему в правую ногу выше колена.

Он поднял глаза, было тихо, и даже пели птицы.

Когда начинала реветь и бухать артиллерия, всё равно, что немецкая, что своя, птицы замолкали, а когда перестрелка заканчивалась, они снова пели.

Сашка попробовал согнуть раненую ногу, получилось. В траншею он съехал и поэтому оказался, когда потерял сознание, на спине, а не на животе. Это его спасло. Это он сейчас понял. Если бы пуля ударила в другой какой-нибудь момент, он упал бы лицом в грязь и, наверняка бы захлебнулся, как захлебнулся лежащий рядом немец. Сашка посмотрел на него. Нет, немец, скорее всего, был убит ещё, когда только падал - из его спины слева торчало ребро с вырванным куском серого сукна на сахарном обломке кости. Пуля прошила сердце, немец умер, когда падал, а дальше пуля вырвала ребро.

Эта траншея была на нейтральной земле и, когда поднялись русские, чуть позже из своих траншей поднялись и немцы, и они бежали навстречу друг другу и встретились, перепрыгивая, через эту траншею.

Его пуля вонзилась в ногу выше колена, а вышла странно, не сзади, а сбоку. Значит, она попала прямо, ударилась в кость и срикошетила вбок. Если бы она прошла насквозь, он этой раны не почувствовал бы, по крайней мере сразу, и бежал бы или прыгал дальше, но она задела кость, поэтому от боли он потерял сознание. Несколько уроков медицины, полевой хирургии, как её называл доктор Курашвили, он же и дал, поэтому Сашка был сведущий.

Но, главное, что пуля вышла, небольшие расплывы крови на штанах были в двух местах, где пуля вошла, и сбоку, где вышла.

Он ухватил за плечи немца и подтащил ближе. Странно, но немец был в полной амуниции, рядом лежал пикльхельм в новом не застиранном суконном чехле, воротник куртки был свежий, тоже не застиранный и ранец новый, он-то и был нужен. Сашка стал расстёгивать ремни. Новые застёжки блестели нигде не поцарапанные, без намёка на ржавчину, он открыл, запустил в ранец руку и стал щупать, надо было в первую очередь нащупать индивидуальный пакет, а может ещё что-то полезное, не вытаскивая всего наружу, потому что вытащенное свалилось бы в жидкую грязь на дне траншеи, дождей вылилось так много, что песок не успел впитать.

Хотя, траншея была уже и не траншея в полном смысле этого слова.

Говорили, что её отрыли русские по северной окраине Сморгони ещё весной, тогда это была передовая, когда в марте попытались наступать и отбили у немца пару сотен шагов. Но залегли там, где их накрыли тяжелые пулемёты и стали окапываться. Правильно окопаться не успели, были выбиты контратакой. Заняли немцы и стали копать дальше, и выкопали больше и перекинули бруствер на южную русскую сторону. Через несколько суток русские ночью в плотном тумане в самый час совы, около четырех утра, подползли и стащили их винтовки и атаковали, но, как ни странно, тут же ночью были обстреляны немецкими бомбомётами и их и своих, и тогда все разбежались, одни на север, другие на юг. После, несколько месяцев, по обе стороны все сидели и только перекидывались минами и гранатами и насаждали проволочные заграждения. Это можно было бы считать игрой, если бы между этой траншеей и передовой русских с юга на север не протекала мелкая, но очень неудобная речка, делившая еврейское местечко Сморгонь на запад и восток. Речка называлась Оксна и, видать, проживавшие здесь до войны евреи так её любили, что такому плюгавому ручейку дали имя. Русские назвали бы её Переплюйка, а может и называть бы не стали, канава и канава. У городского кладбища Оксна изгибалась и текла на северо-восток, соединялась с такой же плюгавой Гервяткой, образовывала болото и из болота впадала в широкую Вилию, на ближних берегах которой местные евреи так долго и в таком количестве выделывали шкуры на почти десятке заводишек, что гнилая вонь кожевенного производства не выветрилась за почти что год, когда сюда пришли немцы и война.

Так говорили.

Те, кто так говорил, сами доподлинно этого знать не могли, потому что русские пришли после 2 сентября прошлого года, после германского прорыва под Свенцянами, и появившиеся немецкие кавалеристы генерала фон Гарнье велели населявшим Сморгонь евреям убираться.

Сейчас ни от Сморгони, ни от полутора десятков кожевенных заводов не осталось и следа. Только по мусору, валявшемуся между русской и немецкой передовыми линиями, можно было определить, что две стороны сошлись в центре этого городишки, этого местечка. Артиллерия разбила всё в щебень и разгладила, как будто по городку провели ладонью, заравнивая бывшие дома, а сейчас уже только битый кирпич и обгорелые брёвна и доски. Впрочем, брёвен и досок тоже почти не осталось, всё ушло на обустройство блиндажей, траншей и окопов. Поэтому эта траншея была, хотя широкая и глубокая, но разбитая и с обваленными стенками.

Сколько раз на ней сходились, столько раз её накрывала или их или своя окопная артиллерия и превратила в череду воронок. Лишь в некоторых местах сохранились более или менее ровные стенки, тут Сашка и оказался.

Как хорошо, что немец упал мордой вниз, в его ранце всё было сухое и целое и так всего было много. Когда Сашка вытащил один за другим три индивидуальных пакета, он даже подумал, что немец совсем новенький что ли, только что на фронте?

Было непонятно.

Пальцы скользнули по гладкому - Сашка понял, что он нащупал на бутылку. Солдаты германской армии получали винный запас, шнапс, и держали его во фляжках. Сашка вытащил бутылку с залитым сургучом горлышком.

Он удивился.

Хозяйство друг друга солдаты обеих армий знали хорошо. Это были посылки мёртвых живым. Сашка знал, что, где лежит и сколько его должно быть. Всё зависело только от того, когда солдат обновил содержимое: германский – ранца, русский сидора. Немцы выуживали из русских заплечных мешков сало и настоящие крупы, ещё хороши были русские консервы, они были тоже настоящие, табачок был ничего, никогда не было сигар, совершенно никчёмным был чай, это свинское пойло могли пить только русские, причём, вёдрами. Сделанные из патронных гильз зажигалки были почти одинаковые, может быть немецкие чуть более мастеровитые. Русские выбрасывали немецкую жратву сразу, если было хоть немного своей, оставляли галеты, бекон, шнапс и всё, что было из железа, то есть, металла: зажигалки, ножи, застёжки от ремней, фляги, котелки - металл у германа был добрый. Часы, и для тех и для других - это обязательно. Ихний кофей был дрянь, и это свинское пойло могли пить только Гансы и Фрицы.

Сашка рассматривал бутылку.

Кровь на ноге запеклась, не текла, но Сашка знал, что стоит ногой пошевелить и кровь снова может пойти, поэтому он сейчас выбирал всё необходимое, чтобы обработать рану и перевязать. Надо было всё сделать быстро, кто знает, сколько тут ещё придётся торчать. На бутылке он разобрал между другими словами «Ron», то есть «ром», понял он. Это было здорово. Не потому что хотелось выпить, на самом деле выпить не хотелось, кружилась голова, и подташнивало, но ромом можно было обработать рану. Бутылка была тёмная, почти чёрная, он её поднял и посмотрел на свет – полная.

«Подходяще, - думал Сашка и приноравливался, как её открыть, горлышко было облито сургучом, а внутри, это он знал по опыту, наверняка загнана очень плотная пробка, похожие бутылки были в кабаке, где он служил, у буфетчика. – Однако странно всё это… в атаку со стеклянной бутылкой…» Он разглядывал бутылку, и вдруг ему пришла одна догадка, и он стал разглядывать немца. Догадка оказалась верной - каблуки на сапогах у немца были не стоптанные, новые, острые.

«Надо бы снять, если впору окажутся, пока не окостенел».

Ещё русским нравились германские сапоги, они были с крепкими коваными подошвами. Если попадались новые, то их хватало почти на полгода. У наших были хорошие голенища, а у германца подошва: «Вот бы вместе шили! – шутили одни, да, наверное, и другие. – Русско-германскому сапогу сносу бы не было!» Правда, с каждым годом войны сапоги и тех и других становились хуже.

«Прямо с эшелона, что ли?» - следующая догадка пришла в голову, и он стал всматриваться в других немцев, их рядом валялось персон пять, и на всех было всё новое.

«Точно, прямо с эшелона!» - понял он и ещё понял, что как бы то ни было, а размер он сможет подобрать из пяти-то пар: што твой магазин, только «прикащика не хватает!»

«И чё, так не справимся?»

Он увидел, что у его немца из-за голенища что-то торчит: «Нож, засапожный, вот здоровско, щас я им бутылку-то и открою». Он повернул немца боком, и в это время с германской стороны тукнуло, и с холодным пугающим свистом стала налетать мина.

«Ни чё! Раз свистит, значит не моя…» - успокаивая себя, подумал он, но опять-таки по высоте звука определил, что не моя-то не моя, а вот в землю воткнётся близко. Он натащил немца как одеяло на себя и в этот момент мина упала внутри траншеи шагах в семи от того места, где он лежал. Он вовремя натащил на себя убитого, потому что почувствовал, как тело того дёрнулось, земля дрогнула от близкого разрыва, полетела жидкая грязь, вздрогнул и немец.

«Попали, што ли? Во дают! - ухмыльнулся он, но стало страшно. – А если б я им не прикрылся… А, немец? Как тебя, Фриц, или Ганц? Спаситель ты мой!» Немец, ясное дело промолчал, и Сашка закрыл ему глаза. Отёр с руки песок о серые немецкие штаны и услышал ещё несколько: тук – тук - тук. Прилетели ещё мины, ударились внутри траншеи, но уже не только справа, но и слева, забросали всё мокрым песком, грязью и глиной с бруствера.

«Если ща наши не ответят, - подумал Сашка, - значит, герман пойдёт в атаку, тогда мне или крышка, или плен…»

Через секунду послышалось ворчание с юго-востока, выстрелили очередью русские трёхдюймовки и через несколько секунд на германской стороне взорвалось.

«Ударили! Значит, немчура пока што посидит!»

Евгений Анташкевич

Публикация согласована с автором