19 994 subscribers

«Exegi monumentum»…

1,2k full reads
1,9k story viewsUnique page visitors
1,2k read the story to the endThat's 65% of the total page views
5 minutes — average reading time
«Exegi monumentum»…

«Я памятник себе воздвиг нерукотворный»…Кажется, эти строки цитирует любой, кто заводит речь о Пушкине. Вот и очередь Кота пришла. Да только хочет он мяукнуть немножко о другом.

Не так давно на одном из сайтов Дзена появился разбор этого стихотворения. Читаю и удивляюсь. Автор пишет о том, что это практически последнее стихотворение поэта (конечно, так) что «после того, как стихи обнародовали, поднялось жуткое возмущение» (мягко говоря, не совсем так), но самое главное – при анализе стихотворения нет ни слова о том, что оно… Как бы получше сказать? Не совсем пушкинское.

В большинстве интернет-воспроизведений стихотворения почему-то игнорируется пушкинский эпиграф к нему – «Exegi monumentum». А ведь здесь ключ к пониманию всего. Потому что слова эти - начало оды Горация «К Мельпомене» (муза трагедии понималась и просто как муза песни):

Exegi monumentum aere perennius

Regalique situ pyramidum altius,

Quod non imber edax, non aquilo impotens

Possit diruere aut innumerabilis

Предполагаемый портрет Горация (с римского барельефа 50 г. н. э.)
Предполагаемый портрет Горация (с римского барельефа 50 г. н. э.)

Помню, как в студенческие годы читала в хрестоматии десятка два переводов этого стихотворения – как передающих его буквально, так и написанных по пушкинскому принципу. И чтобы понять и оценить пушкинский «Памятник» (как его традиционно называют), наверное, необходимо обратиться к оригиналу. Прошу прощения, что сейчас пишу, кажется, не для всех, хотя считаю, что любящим Пушкина интересно всё же будет

Итак, Квинт Гораций Флакк, один из поэтов «золотого века» древнеримской литературы, оставивший после себя не только большое количество произведений, но и послание «Искусство поэзии», изложившее его теоретические взгляды. Подробно разбирать творчество его не стану, так как интересует нас одно конкретное стихотворение.

А.А.Фет, один из лучших переводчиков этого произведения, снабдил свой перевод примечанием: «Ода XXX. Гораций, посвящая, в 732 году, три первые книги од Меценату, заключает их, в виде эпилога, этой одой, в которой он ещё… говорит о важности своей заслуги и своём бессмертии. Эта ода имела бесчисленных подражателей, начиная с Проперция и кончая Пушкиным».

В чём же видит Гораций свои заслуги? «Будучи из незнатного рода, первым Эолийскую песню на Италийский перевести смог» (подстрочник взят с сайта «Стихи.ру»). Фет переводит так:

За то, что первый я на голос эолийский

Свёл песнь Италии, - и поясняет: «Гораций гордился тем, что первый начал подражать эолийским певцам» (так Гораций и вслед за ним Фет называют греческую лирику). Небольшая справка: «незнатный род» помянут не случайно - Гораций был сыном вольноотпущенника, юридически он приравнивался к свободнорождённым, но всё же чувствовал социальную неполноценность.

Гораций говорит: «Беспрерывно в будущем будет увеличиваться неувядаемая слава, пока на Капитолий будет подниматься понтифик с молчаливой девой». Комментарий Фета: «Доколь будут приноситься жертвы Весте и Юпитеру капитолийскому, следовательно, по понятию римлян, вечно».

Начало оды, где характеризуется этот самый памятник. Фет переводит очень точно:

Воздвиг я памятник вечнее меди прочной

И зданий царственных превыше пирамид;

Его ни едкий дождь, ни Аквилон полночный,

Ни ряд бесчисленных годов не истребит.

И завершение стихотворения – обращение к Музе: «Исполнись гордостью заслуженно приобретённой и мне Дельфийским лавром обвей благосклонно, Мельпомена, волосы».

Так в оригинале. Что же в переводах?

Пушкинский «Памятник» был отнюдь не первым. В 1747 году оду Горация перевёл М.В.Ломоносов:

Я знак бессмертия себе воздвигнул

Превыше пирамид и крепче меди,

Что бурный аквилон сотреть не может,

Ни множество веков, ни едка древность.

У Ломоносова – действительно перевод, причём достаточно точный, довольно тяжеловесный, написанный пятистопным ямбом без рифм.

Кстати, о размере подлинника: ода Горация написана так называемым малым асклепиадовым стихом; не буду сейчас подробно объяснять, что это такое (пришлось бы погрузиться в бездну терминов), лучше приведу начало перевода, сделанного в 1802 году А.Х.Востоковым, где горациева строфа воспроизведена:

Крепче меди себе создал я памятник;

Взял над царскими верх он пирамидами,

Дождь не смоет его, вихрем не сломится,

Цельным выдержит он годы бесчисленны.

Кажется, это единственный подобный перевод. Четырьмя годами позже В.В.Капнист напишет уже по-другому:

Я памятник себе воздвигнул долговечный,

Превыше пирамид и крепче меди он.

Ни едкие дожди, ни бурный Аквилон,

Ни цепь несметных лет, ни время быстротечно

Не сокрушат его.

Надо заметить, что это уже второе обращение Капниста к оде Горация. Первый перевод, датируемый 1795—1797 гг., с весьма своеобразными ритмом и рифмовкой, сохранился в бумагах Г.Р.Державина

М.В.Ломоносов, А.Х.Востоков, В.В.Капнист
М.В.Ломоносов, А.Х.Востоков, В.В.Капнист

Всё это – достаточно точные переводы. Однако между одами Ломоносова и Востокова есть ещё один «Памятник». И написал его Державин. Но о нём – разговор особый.

****************

Хочу вернуться к одной из недавних публикаций.

После упоминания мной сатиры «На выздоровление Лукулла» я получила немало отзывов читателей, возмущённых поведением Пушкина и называющих это произведение «гаденькой одой». Аргументация, в основном, одна – «Какое ему было дело до "наследства Уварова"?» Ну, и, конечно, утверждение, что «это мелкая месть человеку, который просто исполнял свои обязанности».

Вот не могу с этим согласиться. Во-первых, простите, коробит от слова «гаденький» применительно к Пушкину.

Во-вторых, я могла бы посчитать справедливыми обвинения, если бы, обличая торопливого «наследника», Пушкин преследовал какие-то выгоды для себя. Так ведь нет же! А что касается до того, какое ему дело, то, мне кажется, М.Горький верно когда-то написал: «Нет ничего, что не касалось бы честных людей». Пушкин посчитал недостойным, что высокий государственный пост занимает человек весьма сомнительной нравственности. Кроме того, вероятно, он знал, что именно по протекции Уварова (тогда попечителя Санкт-Петербургского учебного округа) в Лицее в период его обучения оказался ненавидимый всеми Ф.Гауеншильд (о нём я писала здесь), так что уважать министра не мог никак.

В-третьих, ещё одно обвинение: написал, не указав имени, а после «сумел вывернуться». Назвать имя? А нужно ли? Вспомним:

Приятно дерзкой эпиграммой

Взбесить оплошного врага;

Приятно зреть, как он, упрямо

Склонив бодливые рога,

Невольно в зеркало глядится

И узнавать себя стыдится;

Приятней, если он, друзья,

Завоет сдуру: это я!

Так ведь и сам «завыл сдуру», и все узнали! А насчёт «вывернуться»… А что ещё оставалось делать? По-моему, своей жалобой Уваров унизил в первую очередь себя самого, доказав, что Пушкин попал точно в цель. И это не «Да брат мой от меня не примет осужденья» - это бичевание порока.

И, наконец, сто́ит ли вообще говорить о «достойных» и «недостойных» темах? В своём «Пророке» Пушкин писал:

И внял я неба содроганье,

И горний ангелов полёт,

И гад морских подводный ход,

И дольней лозы прозябанье.

Думаю, не случайно это соседство «горних ангелов» и «гад морских» - нет для поэта запретных тем, только надо уметь писать обо всём. А уж это Пушкин, несомненно, умел!

Так что, простите, но согласиться с критиками, обвиняющими Пушкина, высмеявшего то, что, я уверена, достойно осмеяния и обличения, не могу никак.

Если понравилась статья, голосуйте и подписывайтесь на мой канал!Навигатор по всему каналу здесь

«Путеводитель» по всем моим публикациям о Пушкине вы можете найти здесь