19 995 subscribers

«И долго буду тем любезен я народу…»

931 full read
1,5k story viewsUnique page visitors
931 read the story to the endThat's 59% of the total page views
5 minutes — average reading time
«И долго буду тем любезен я народу…»

А теперь давайте посмотрим на главное, на мой взгляд, в пушкинском «Памятнике» - на то, что сам поэт посчитал достойным долгой памяти. Строки хрестоматийные:

И долго буду тем любезен я народу,

Что чувства добрые я лирой пробуждал,

Что в мой жестокий век восславил я Свободу

И милость к падшим призывал.

Однако долгое время они были известны совсем в другом варианте. В одной из статей я уже помещала фотографию, сделанную мной несколько лет назад в Пушкинском сквере Петербурга:

«И долго буду тем любезен я народу…»

Позволю себе напомнить историю этого памятника: 22 августа 1881 года по приказу Александра III Компанейская улица в Петербурге стала Пушкинской. В сквере на этой улице сначала стоял бюст поэта, а в июле 1884 года был установлен памятник - одна из шести работ, представленных А.М.Опекушиным на конкурс для московского памятника Пушкину. Памятник многие критиковали (А.И.Куприн, к примеру, называл его «самым мещанским, пошлым, жалким, худосочным»), в ХХ веке пытались снести, но… А.А.Ахматова рассказывала: «Послали грузовой кран - вообще всё, что полагается в таких случаях. Но произошло что-то беспримерное: дети, игравшие в сквере вокруг памятника, подняли такой рёв, что пришлось позвонить куда следует и спросить как быть. Ответили: оставьте им памятник. Грузовик уехал пустой».

Вероятно, памятник действительно много проигрывает тому, что стоит на площади Искусств, но мне он кажется каким-то очень милым и уютным. Взгляните (фото автора):

«И долго буду тем любезен я народу…»

Однако сейчас речь пойдёт немного о другом. На постаменте выбиты пушкинские строки. И если цитата из «Медного всадника» («Природой здесь нам суждено…») вопросов не вызывает, то фрагмент «Памятника»…

Здесь использовано начало чернового варианта строфы, сохранившегося в бумагах поэта. Там у Пушкина было:

И долго буду тем любезен я народу,

Что звуки новые для песен я обрел,

Что вслед Радищеву восславил я Свободу

И милосердие воспел.

Естественно, имя Радищева упомянуть было невозможно. Также, видимо, подозрительной показалась строка о «чувствах добрых» в другой версии, а потому взяли лишь первые две строки, но именно из этого варианта.

А вот когда В.А.Жуковский готовил пушкинский текст к публикации в 1841 году, то он строфу подредактировал изрядно. У него она выглядит так:

И долго буду тем народу я любезен,

Что чувства добрые я лирой пробуждал,

Что прелестью живой стихов я был полезен

И милость к падшим призывал.

Смутившие, видимо, и его «чувства добрые» Василий Андреевич решил уточнить, переведя внимание читателей на красоту стиха поэта (она, разумеется, бесспорна, но Пушкин, думается, имел в виду нечто бо́льшее). Для этого пришлось подкорректировать первую строчку. В таком виде строки были выбиты на пьедестале московского памятника Пушкину, и исправили их при переносе памятника на другую сторону улицы в 1950 году.

У Пушкина же «чувства добрые» соседствуют с «жестоким веком». Конечно же, и его Жуковский оставить не мог. Как же так: время императоров, к которым он был приближен, «ангела» Александра I и Николая I, которого в ближайшем окружении льстиво называли «вечным работником на троне» (хотя Пушкин так охарактеризовал Петра Великого), «неустрашимым рыцарем», «рыцарем духа» - и вдруг «жестокий век»!

А ведь характеристика верная, и потом, уже в начале следующего века, другой поэт напишет исчерпывающе:

Век девятнадцатый, железный,

Воистину жестокий век!

Тобою в мрак ночной, беззвездный

Беспечный брошен человек!

А Пушкин посмел не только назвать свой век «жестоким», но и противопоставить себя ему – не только «милость к падшим призывал» (что делал неоднократно), но и «восславил свободу». Причём обратите внимание: открытые призывы к «вольности святой» и «свободе просвещённой» звучали в раннем творчестве поэта, однако верным себе он оставался всегда – достаточно перечитать его «Анчар» (я писала о нём), чтобы понять, почему Пушкин имел полное право заявить: «Я гимны прежние пою».

Интересно высказывание Н.Г.Чернышевского (хотя, скорее всего, он не знал подлинного пушкинского варианта, опубликованного П.И.Бартеневым в 70-80-ые годы): «Гораций говорит: “я считаю себя достойным славы за то, что хорошо писал стихи”; Державин заменяет это другим: “я считаю себя достойным славы за то, что говорил правду и народу и царям”; Пушкин — “за то, что я благодетельно действовал на общество и защищал страдальцев”». Думаю, подмечено совершенно верно.

И совсем по-иному, чем у его предшественников, прозвучит у Пушкина заключительная строфа:

Веленью Божию, о Муза, будь послушна,

Обиды не страшась, не требуя венца,

Хвалу и клевету приемли равнодушно

И не оспоривай глупца.

Вспомним: абсолютно у всех, начиная с Горация, должен был быть увенчан славой либо сам поэт, либо (у Державина) его Муза. Пушкин же пишет совсем о другом. У него последняя строфа перекликается с написанным шестью годами раньше сонетом «Поэту», где звучит призыв идти, «куда влечёт тебя свободный ум», «не требуя наград за подвиг благородный».

Поэт должен быть готов не только к славе: «Услышишь суд глупца и смех толпы холодной» - он должен, в первую очередь не изменить самому себе, дать собственную оценку своему труду:

Ты им доволен ли, взыскательный художник?

Доволен? Так пускай толпа его бранит

И плюет на алтарь, где твой огонь горит,

И в детской резвости колеблет твой треножник.

И даже не презрение к тем, кто не понимает поэта (как это было у Державина), звучит здесь. Когда-то председатель Пушкинской комиссии Института литературы Академии Наук СССР Д.П.Якубович увидел здесь «духовное одиночество поэта среди бранящей его толпы глупцов и готовность к новому изгнанью, к новым обидам и клеветам» — вероятно, есть и оно, но мне кажется, здесь в первую очередь звучит мужество и стойкость поэта перед лицом всех ожидающих его неприятностей.

В сонете был призыв «не дорожить любовию народной». О чём он? Напомню, что в то время, наряду с недовольством новыми произведениями Пушкина, среди любителей литературы (и притом отнюдь не самых худших!) была и популярность других авторов. Как раз в эту пору восхищаются стихами В.Г.Бенедиктова. Вот он сам:

«И долго буду тем любезен я народу…»

Уже много спустя И.С.Тургенев будет недоумевать: «И я, не хуже других, упивался этими стихотворениями, знал многие наизусть, восторгался “Утёсом”, “Горами” и даже “Матильдой” на жеребце, гордившейся ”усестом красивым и плотным”». Да, сейчас трудно себе представить, как можно восхищаться такими строками, как, к примеру (всё из той же «Наездницы»):

Матильда спрыгну́ла — и в сладком волненьи

Кидается буйно на пышный диван.

Но восхищались же! Наверное, находили в его стихах ту «прелесть живую», которую Жуковский вставил в «Памятник». Пушкин к творчеству Бенедиктова относился очень сдержанно, отмечая порой «превосходные сравнения», хорошие рифмы – и только. Наверное, как раз о подобных поэтах (первая книга Бенедиктова вышла в 1835 году, то есть уже после создания сонета) говорил он, напоминая, что «восторженных похвал пройдет минутный шум». Всё проверяется временем. Как говорится, где Пушкин и где Бенедиктов?

И главное – уверенность в том, что слава поэта «тленья убежит», надежда на долгую, если не вечную, память, полностью подтверждённые временем… Всё это ещё раз напомнит, что дело не только в живости и прелести стихов, но и в том, что́ ими хотел сказать Поэт. А он писал о Вечном.

Если понравилась статья, голосуйте и подписывайтесь на мой канал!Навигатор по всему каналу здесь

«Путеводитель» по всем моим публикациям о Пушкине вы можете найти здесь