20 334 subscribers

На пороге новой жизни

684 full reads
1,2k story viewsUnique page visitors
684 read the story to the endThat's 55% of the total page views
9 minutes — average reading time
На пороге новой жизни

Сегодня проследим события жизни А.С.Пушкина после его возвращения из кавказского путешествия. В Москве он пробыл до 17 октября (в этот день московский обер-полицеймейстер Шульгин сообщает петербургскому коллеге о выезде Пушкина из Москвы в Петербург — на предмет учреждения над ним в Петербурге надзора полиции, а рапортуя генерал-губернатору Москвы об отъезде Пушкина, скажет, что в поведении его ничего предосудительного не замечено, что надзор за поэтом передан в Петербург).

Можно много говорить о том, для чего и почему это всё делалось, но я не могу как-то отделаться от мысли об унизительности для Пушкина такого положения! Быть всё время «под колпаком» у властей…

А поэт, конечно же, не случайно писал о своём герое:

Им овладело беспокойство,

Охота к перемене мест

(Весьма мучительное свойство,

Немногих добровольный крест).

Он и сам этот крест нёс. Незадолго до отъезда, 4 октября, он напишет знаменитые «Дорожные жалобы», где и посетует:

На большой мне, знать, дороге

Умереть Господь судил, - и помечтает:

То ли дело быть на месте,

По Мясницкой разъезжать,

О деревне, о невесте

На досуге помышлять! – и… поедет в Петербург!

По дороге остановится у Вульфов в тверских имениях, где будет много писать (и такие шедевры, как, к примеру, «Зимнее утро» или «Подъезжая под Ижоры»), а 9 или 10 ноября он уже в Петербурге, и первая забота – ответить на письмо Бенкендорфа (приведено в предыдущей статье).

А вскоре состоится встреча с Николаем I, о которой поэт расскажет своему знакомому Н.В.Путяте. Император спросил, как он мог самовольно поехать в армию, а услышав, что главнокомандующий это позволил, возразил: «Надобно было проситься у меня. Разве не знаете, что армия моя?».

Известно, что в двадцатых числах ноября Пушкин заходил к сестре И.И.Пущина, чтобы рассказать ей о брате Михаиле, с которым виделся на Кавказе, но не застал дома (она писала брату-декабристу: «Пушкин пришел однажды утром, когда меня не было; поскольку на него очень большой спрос, вряд ли он в ближайшее время повторит свой визит, что меня очень огорчает. Я имею столько вопросов к нему о Михаиле»). Состоялась ли встреча? Не знаем. Хочется думать, всё-таки да.

В это же время вместе с А.А.Дельвигом Пушкин обсуждает планы издания «Литературной Газеты», которая должна была отражать литературную позицию пушкинского круга (о судьбе издания я писала здесь). Первый её номер получит цензурное разрешение 30 декабря и будет включать в себя три пушкинские публикации: фрагмент восьмой главы «Онегина» и заметки памяти генерала Раевского и о переводе романа «Адольф» Б.Констана.

И в то же время настроение поэта… Наверное, не случайно 26 декабря он напишет одно из самых печальных своих стихотворений «Брожу ли я вдоль улиц шумных»:

День каждый, каждую годину

Привык я думой провождать,

Грядущей смерти годовщину

Меж их стараясь угадать…

Вроде бы поэт живёт обычной светской жизнью. Так, 1 января 1830 года он пишет стихотворение «Циклоп» по просьбе внучки М.И.Кутузова Е.Ф.Тизенгаузен для костюмированного бала в Аничковом дворце, посвящённого заключению Адрианопольского мира (на балу все были в костюмах древнегреческих мифологических существ и читали стихи, причём женщины изображали богов, а мужчины — богинь. Тизенгаузен была в костюме циклопа):

Язык и ум теряя разом,

Гляжу на вас единым глазом:

Единый глаз в главе моей.

Когда б судьбы того хотели,

Когда б имел я сто очей,

То все бы сто на вас глядели.

Стихи были отправлены Тизенгаузен с припиской: «Будь у меня сто голов и сто сердец, они все были бы к вашим услугам». 4 января 1830 года она продекламировала стихи на балу, а позднее они были изданы вместе с другими, прочтёнными на том же вечере, в особой брошюре.

И в то же время чем ещё, как не тоской, желанием сменить обстановку, можно объяснить следующее обращение Пушкина к царю? 7 января он в письме к Бенкендорфу просит: «Покамест я ещё не женат и не зачислен на службу, я бы хотел совершить путешествие во Францию или Италию. В случае же, если оно не будет мне разрешено, я бы просил соизволения посетить Китай с отправляющимся туда посольством». 12 января о письме будет доложено царю, 17 января получен ответ: «В ответ на Ваше письмо ко мне от 7-го числа сего месяца спешу уведомить Вас, что его императорское величество не соизволил удовлетворить вашу просьбу о разрешении поехать в чужие края, полагая, что это слишком расстроит ваши денежные дела, а кроме того отвлечёт Вас от Ваших занятий. Желание ваше сопровождать наше посольство в Китай также не может быть осуществлено, потому что все входящие в него лица уже назначены и не могут быть заменены другими без уведомления о том Пекинского двора». Не комментирую!

И чем ещё, как не придирками, можно объяснить такой эпизод? 24 января Пушкин был на балу у французского посла, где присутствовала императорская фамилия и весь дипломатический корпус. И после этого бала Николай I пишет Бенкендорфу: «Вы могли бы сказать Пушкину, что неприлично ему одному быть во фраке, когда мы все были в мундирах, и что он мог бы завести себе, по крайней мере, дворянский мундир; впоследствии, в подобном случае пусть так и сделает». Фрак Пушкина, видите ли, его не устроил! И Бенкендорф, разумеется, тут же выговорит: «Государь император заметить изволил, что Вы находились на бале у французского посла во фраке, между тем как все прочие приглашенные в сие общество были в мундирах. Как же всему дворянскому сословию присвоен мундир тех губерний, в коих они имеют поместья, или откуда родом, то его величество полагать изволит приличнее русскому дворянину являться в сем наряде в подобные собрания».

А что же Натали? Вспоминает ли о ней Пушкин? 2 января ему пишет из Москвы П.А.Вяземский, и, рассказывая о «живых картинах» на балу у Д.В.Голицына, восклицает: «А что за картина была в картинах Гончарова!» Отвечая ему, Пушкин спросит: «Правда ли, что моя Гончарова выходит за архивного Мещерского? Что делает Ушакова, моя же?» Мне кажется, тут и тревога, и боль. И вдруг…

Рисунок Нади Рушевой
Рисунок Нади Рушевой

5 апреля Пушкин напишет Н.И.Гончаровой: «Сколько мук ожидало меня по возвращении! Ваше молчание, ваша холодность, та рассеянность и то безразличие, с какими приняла меня м-ль Натали... У меня не хватило мужества объясниться, — я уехал в Петербург в полном отчаянии. Я чувствовал, что сыграл очень смешную роль, первый раз в жизни я был робок, а робость в человеке моих лет никак не может понравиться молодой девушке в возрасте вашей дочери. Один из моих друзей едет в Москву, привозит мне оттуда одно благосклонное слово, которое возвращает меня к жизни». О чём он говорит?

Много лет спустя П.И.Бартенев запишет рассказы П.А. и В.Ф.Вяземских о Пушкине: «Зная, что Пушкин давно влюблен в Гончарову, и увидав ее на балу у кн. Д.В.Голицына, князь Вяземский поручил И.Д.Лужину, который должен был танцевать с Гончаровой, заговорить с нею и с её матерью мимоходом о Пушкине, с тем, чтобы по их отзыву доведаться, как они о нём думают. Мать и дочь отозвались благосклонно и велели кланяться Пушкину. Лужин поехал в Петербург, часто бывал у Карамзиных и передал Пушкину этот поклон...»

Примерно 5 марта Пушкин едет из Петербурга в Москву через вульфовские Малинники. 14 марта он напишет Вяземскому, уехавшему в Петербург: «Третьего дня приехал я в Москву и прямо из кибитки попал в концерт, где находилась вся Москва. Первые лица, попавшиеся мне навстречу, были Н.Гончарова и княгиня Вера [Вяземская]». Речь идёт о благотворительном концерте в зале Благородного собрания, где, кстати, был и приехавший в Москву император Николай. Николай I, к слову сказать, выражает удивление и неудовольствие по поводу отъезда Пушкина из Петербурга. Вяземский напишет жене: «Государь же очень предубеждён против меня. По некоторым приметам полагаю, что они приписывают какое-то тайное единомыслие в приезде моём сюда и в отъезде Пушкина в Москву», «Государь, встретившись однажды с Жуковским, кажется у императрицы, сказал ему: Пушкин уехал в Москву. Зачем это? Quelle mouche t’а pique [Какая муха его укусила]… Жуковский отвечал, что он не знает причины отъезда его. Государь: один сумасшедший уехал, другой сумасшедший приехал».

И снова – надзор! 17 марта Бенкендорф пишет Пушкину: «К крайнему моему удивлению, услышал я, по возвращении моем в Петербург, что Вы внезапно рассудили уехать в Москву, не предваря меня, согласно с сделанным между нами условием, о сей вашей поездке. Поступок сей принуждает меня Вас просить о уведомлении меня, какие причины могли Вас заставить изменить данному мне слову? Мне весьма приятно будет, если причины Вас побудившие к сему поступку будут довольно уважительны, чтобы извинить оный, но я вменяю себя в обязанность Вас предуведомить, что все неприятности, коим Вы можете подвергнуться, должны Вам быть приписаны собственному вашему поведению».

В ответе Пушкина от 21 марта звучит, по-моему, плохо скрытое раздражение: «В 1826 году получил я от государя императора позволение жить в Москве, а на следующий год от Вашего высокопревосходительства дозволение приехать в Петербург. С тех пор я каждую зиму проводил в Москве, осень в деревне, никогда не испрашивая предварительного дозволения и не получая никакого замечания. Это отчасти было причиною невольного моего проступка: поездки в Арзрум, за которую имел я несчастие заслужить неудовольствие начальства. В Москву намереваяся приехать еще в начале зимы и, встретив Вас однажды на гулянии, на вопрос Вашего высокопревосходительства, что намерен я делать? имел я счастие о том Вас уведомить, Вы даже изволили мне заметить: vous êtes toujours sur les grands chemins [что вы вечно на больших дорогах]. Надеюсь, что поведение мое не подало правительству повода быть мною недовольным». Через три дня Пушкин напишет Бенкендорфу снова, вроде бы прося «снисходительности и внимания». Письмо проникнуто горечью: «Несмотря на четыре года уравновешенного поведения, я не приобрёл доверия власти. С горестью вижу, что малейшие мои поступки вызывают подозрения и недоброжелательство. Простите, генерал, вольность моих сетований, но ради Бога благоволите хоть на минуту войти в мое положение и оценить, насколько оно тягостно». И здесь же – новая просьба: «Я предполагал проехать из Москвы в свою псковскую деревню, однако, если Николай Раевский приедет в Полтаву, убедительно прошу ваше превосходительство разрешить мне съездить туда с ним повидаться». В ней тоже будет отказано: «Что касается Вашей просьбы о том, можете ли Вы поехать в Полтаву для свидания с Николаем Раевским, — должен Вам сообщить, что когда я представил этот вопрос на рассмотрение государя, его величество соизволил ответить мне, что он запрещает вам именно эту поездку, так как у него есть основание быть недовольным поведением г-на Раевского за последнее время».

Не знаю, какие объяснения найдут защитники «царя-рыцаря», а мне больно за Пушкина, которому выговаривают, как нашкодившему мальчишке (а ему уже за тридцать!). И ещё делается очень противно…

И в эти дни меняется вся жизнь поэта. В.Ф. Вяземская неоднократно пишет мужу о намерении Пушкина жениться на Натали Гончаровой, тот не верит: «Ты меня мистифицируешь за одно с Пушкиным, рассказывая о порывах законной любви его».

5 апреля Пушкин пишет Н.И.Гончаровой не единожды цитированное мной письмо, где есть и такие слова: «Только привычка и длительная близость могли бы помочь мне заслужить расположение вашей дочери; я могу надеяться возбудить со временем её привязанность, но ничем не могу ей понравиться; если она согласится отдать мне свою руку, я увижу в этом лишь доказательство спокойного безразличия её сердца. Но, будучи всегда окружена восхищением, поклонением, соблазнами, надолго ли сохранит она это спокойствие? Ей станут говорить, что лишь несчастная судьба помешала ей заключить другой, более равный, более блестящий, более достойный её союз; — может быть, эти мнения и будут искренни, но уж ей они безусловно покажутся таковыми. Не возникнут ли у неё сожаления? Не будет ли она тогда смотреть на меня как на помеху, как на коварного похитителя? Не почувствует ли она ко мне отвращения? Бог мне свидетель, что я готов умереть за неё; но умереть для того, чтобы оставить её блестящей вдовой, вольной на другой день выбрать себе нового мужа, — эта мысль для меня — ад». Пока просто прочитаем это.

В те же дни появляются как будто обрывочные строки:

Поверь: безумные забавы

Души не трогают моей…

…И суета безумной славы…

Я полюбил…

И мир святой…

Не упрекай меня, друг нежный…

Исследователи обычно считают их набросками к стихотворению «Когда в объятия мои», скорее всего, адресованному Н.Н.Гончаровой, где есть и такие строки – прощание с прошлым:

Кляну коварные старанья

Преступной юности моей

И встреч условных ожиданья

В садах, в безмолвии ночей.

Кляну речей любовный шёпот,

Стихов таинственный напев,

И ласки легковерных дев,

И слезы их, и поздний ропот.

6 апреля, в Пасхальное воскресенье, Пушкин снова делает предложение Н.Н.Гончаровой, и снова сватом поэта был Ф.И.Толстой (Американец). Предложение было принято. Практически сразу же поэт напишет в Петербург Н.О. и С.Л.Пушкиным: «Мои горячо любимые родители, обращаюсь к вам в минуту, которая определит мою судьбу на всю остальную жизнь.

Я намерен жениться на молодой девушке, которую люблю уже год, — м-ль Натали Гончаровой. Я получил её согласие, а также и согласие её матери. Прошу вашего благословения, не как пустой формальности, но с внутренним убеждением, что это благословение необходимо для моего благополучия — и да будет вторая половина моего существования более для вас утешительна, чем моя печальная молодость».

На черновике письма – портрет Натали:

На пороге новой жизни

Если статья понравилась, голосуйте и подписывайтесь на мой канал.

«Путеводитель» по всем моим публикациям о Пушкине вы можете найти здесь

Навигатор по всему каналу здесь