19 640 subscribers

О неосуществлённом и неосуществившемся…

1,7k full reads
2,8k story viewsUnique page visitors
1,7k read the story to the endThat's 61% of the total page views
8,5 minutes — average reading time
О неосуществлённом и неосуществившемся…

1835 год…

«Так мало осталось Пушкину жизни…» Эти полные скорби слова я прочитала в комментарии к предыдущей статье. Полностью разделяя чувства их автора, могу только добавить, что очень горько осознавать, сколько мог бы создать он, если бы имел возможность творить, не думая ни о чём другом.

Уже после гибели Пушкина его знакомая, хозяйка литературного салона в Париже А.С.Сиркур, встречавшаяся с поэтом в 1835 году, напишет В.А.Жуковскому: «В течение этого, слишком короткого, пребывания в Петербурге, я часто видела Пушкина... Его дар прозрения по отношению ко всему, что он видел только умозрительно, поразил меня так же, как поэтический оборот, который по поводу всего принимала его мысль без его ведома. Его беседа обнаруживала зрелость, которую я ещё не находила в его лучших стихах. Я рассталась с ним, предсказывая ему громадное будущее...» Которого не было!

А.С.Сиркур
А.С.Сиркур

«Для вдохновения нужно сердечное спокойствие, а я совсем не спокоен». Это строки из письма П.А.Плетнёву, написанного в ноябре 1835 года в Михайловском. Поэт уехал, надеясь, как всегда, на осеннее вдохновение, но – «такой бесплодной осени отроду мне не выдавалось. Пишу, через пень колоду валю».

1835 годом датируются шесть (!) незавершённых или едва начатых произведений: «Египетские ночи», «Русский Пелам», «В 179* году возвращался я…», «Мы проводили вечер на даче…», «Повесть из римской жизни», «Марья Шонинг». К чему-то из них сохранились подробные планы, о чём-то вообще трудно что-либо сказать. Явно виден интерес автора к теме древнего Рима, к образу Клеопатры, которую поминают не единожды и по разным поводам. Во что всё это могло вылиться? Увы, никто не скажет…

Из законченных произведений – «Путешествие в Арзрум» В мае император возвратит ему рукопись с дозволением напечатать «за исключением нескольких собственноручно отмеченных мест» (рукопись с пометами царя не сохранилась, но, думается, они были не слишком существенны). Кроме того, Пушкин продолжает сбор материалов о Пугачёве. «История» его уже напечатана, но на следующий год появится «Капитанская дочка».

Почему же это многообразие замыслов осталось неосуществлённым? Конечно, не из-за того, что Пушкин «умер», как поспешил объявить В.Г.Белинский. Уже после гибели поэта Александр Карамзин в пронизанном болью письме брату напишет и такое: «Говорили, что Пушкин умер уже давно для поэзии. Однако же нашлись у него многие поэмы и мелкие стихотворения. Я читал некоторые, прекрасные донельзя. Вообще в его поэзии сделалась большая перемена: прежде главные достоинства его были удивительная лёгкость, воображение, роскошь выражений, бесконечное изящество, связанное с большим чувством и жаром; в последних же произведениях его поражает особенно могучая зрелость таланта; сила выражений и обилие великих глубоких мыслей, высказанных с прекрасной, свойственной ему простотою; читая их, поневоле дрожь пробегает, и на каждом стихе задумываешься и чуешь гения». Эти слова могут быть в полной мере отнесены и к прозе Пушкина – не случайно многое опубликованное посмертно Жуковским вызовет восхищение читателей и сожаление, что эти шедевры не дописаны. Что помешало поэту?

Увы, мешало всё. С 24 мая Пушкин официально считается приступившим к службе после кратковременного отпуска, взятого для улаживания дел в Михайловском.

И снова – обязанность присутствовать везде и всюду. Два человека видели Пушкина 1 июля на ежегодном празднике в Петергофе в честь дня рождения императрицы среди участников праздничной процессии. Они очень разные, эти двое - В.Ф.Ленц и В.А.Соллогуб, а описали поэта практически одинаково.

Ленц писал: «Двор длинной вереницей линеек совершал процессию среди этого моря огней. На одном из этих диванов на колёсах я увидел Пушкина, смотревшего угрюмо». А вот воспоминания Соллогуба: «Пушкина я видел в мундире только однажды на петергофском празднике. Он ехал в придворной линейке, в придворной свите. Известная его несколько потёртая альмавива [широкий мужской плащ без рукавов] драпировалась по камер-юнкерскому мундиру с галунами. Из-под треугольной его шляпы лицо его казалось скорбным, суровым и бледным. Его видели десятки тысяч народа не в славе первого народного поэта, а в разряде начинающих царедворцев».

За месяц до этого Пушкин напишет А.Х.Бенкендорфу с просьбой отпустить его на несколько лет в деревню. Можно представить себе, чего ему сто́ило выводить на бумаге: «У меня нет состояния; ни я, ни моя жена не получили ещё той части, которая должна нам достаться. До сих пор я жил только своим трудом. Мой постоянный доход — это жалованье, которое государь соизволил мне назначить. В работе ради хлеба насущного, конечно, нет ничего для меня унизительного; но, привыкнув к независимости, я совершенно не умею писать ради денег; и одна мысль об этом приводит меня в полное бездействие. Жизнь в Петербурге ужасающе дорога… Ныне я поставлен в необходимость покончить с расходами, которые вовлекают меня в долги и готовят мне в будущем только беспокойство и хлопоты, а может быть — нищету и отчаяние. Три или четыре года уединённой жизни в деревне снова дадут мне возможность по возвращении в Петербург возобновить занятия, которыми я пока ещё обязан милостям его величества». Он будет повторять, что «был бы в отчаянье, если бы его величество заподозрил в его желании удалиться из Петербурга какое-либо другое побуждение, кроме совершенной необходимости».

Пушкин, видимо, был уверен в разрешении властей. Разговоры об отъезде в деревню начались уже давно. Язвительная Анна Вульф ещё в мае напишет: «Он говорит, что здесь ему невозможно жить и что ему надобно на несколько лет уехать в деревню, — но я не думаю, чтоб Натали на это согласилась».

О согласии или несогласии Натали пишут разное. Так, Н.О.Пушкина сообщит дочери: «Знаешь ли ты, что Александр в сентябре месяце на три года уезжает в деревню, это решено, он уже получил отпуск, и Натали совершенно тому покорилась». Я никак не думаю, что супруги расстались бы на три года, так что, скорее всего, уехать она соглашалась. Но приехавшая к родителям О.С.Павлищева в конце лета напишет мужу в Варшаву: «Вчера приезжал Александр с женой, чтобы повидаться со мною. Они больше не собираются в Нижегородскую деревню, как предполагал Monsieur, так как мадам и слышать об этом не хочет. Он удовольствуется поездкой на несколько дней в Тригорское, а она не тронется из Петербурга».

Насчёт причин отказа от поездки здесь, мягко говоря, не совсем так. Дело, в первую очередь, в том, что на приведённом выше письме поэта была поставлена резолюция Николая I: «Нет препятствий ему ехать куда хочет, но не знаю как разумеет он согласить сие со службой; спросить хочет ли отставки ибо иначе нет возможности его уволить на столь продолжительный срок».

Об этом Пушкин узнал только первого июля (скорее всего на том самом петергофском празднике – вот объяснение его мрачности!) Практически сразу он подаст новое прошение: «Государю угодно было отметить на письме моем к Вашему сиятельству, что нельзя мне будет отправиться на несколько лет в деревню иначе как взяв отставку. Предаю совершенно судьбу мою в царскую волю и желаю только, чтоб решение его величества не было для меня знаком немилости и чтоб вход в архивы, когда обстоятельства позволят мне оставаться в Петербурге, не был мне запрещён». И – новая резолюция императора, о которой Бенкендорф сделал помету: «Есть ли ему нужны деньги Государь готов ему помочь, пусть мне скажет, есть ли нужно дома побывать, то может взять отпуск на 4 месяца». Вопрос с отставкой снова закрыт…

А.Китаев. Пушкин и Бенкендорф
А.Китаев. Пушкин и Бенкендорф

А теперь вернёмся к рассуждениям, «хочет или не хочет мадам слышать о чём-то».

Наверное, в первую очередь нужно вспомнить, что 14 мая на свет Божий появился Григорий Александрович Пушкин (о его судьбе я писала здесь) и, видимо, его рождение далось матери нелегко. Во всяком случае, тёще поэт напишет: «Наталья Николаевна родила его благополучно, но мучилась долее обыкновенного — и теперь не совсем в хорошем положении — хотя, слава Богу, опасности нет никакой. Она родила в моё отсутствие, я принуждён был по своим делам съездить во Псковскую деревню и возвратился на другой день её родов. Приезд мой её встревожил, и вчера она прострадала; сегодня ей легче». И - выразительная приписка, говорящая сама за себя: «Вчера получен от Вас ящик с шляпою и с запискою, которую я жене не показал, чтоб её не огорчить в её положении. Кажется, она не удовлетворительно исполнила Вашу комиссию, а по записке она могла бы заключить, что Вы на неё прогневались» (значит, беспокоить Натали нельзя было ни в коем случае).

8 июня Н.О.Пушкина напишет дочери: «Натали поручила мне тебя поцеловать, на этот раз она слаба; она лишь недавно оставила спальню и не решается ни читать, ни работать». Дальше Надежда Осиповна добавит: «У неё большие проекты по части развлечений, она готовится к Петергофскому празднику, который будет 1-го июля, она собирается также кататься верхом со своими сёстрами на Островах, она хочет взять дачу на Чёрной Речке, ехать же подалее, как желал бы её муж, она не хочет, — словом, чего хочет женщина, того хочет Бог». «Проекты», видимо, действительно осуществились (хотя бы частично), но вот вопрос: могла ли явно не слишком хорошо чувствующая себя женщина желать ехать «подалее», тем более с тремя маленькими детьми? Тем более что и ехать-то – неизвестно куда: Болдино не слишком приспособлено для жизни семьи, а про Михайловское чётко написал С.Л.Пушкин: «Александр на три года едет в деревню, сам не зная куда. Как я надеюсь, что мы сможем, если Бог даст нам жизни, поехать на будущий год в Михайловское, то нам нельзя уступить его Александру на все это время. Лишиться сего последнего утешения вовсе не входит в наш расчёт». Натали, конечно, можно осуждать, но, думаю, можно и понять…

После всех писем царь распоряжается выдать Пушкину тридцать тысяч рублей «с тем, чтобы в уплату сей суммы удерживаемо было производящееся ему жалованье». Последует унизительная переписка с министерством финансов (вдаваться в подробности не стану, скажу лишь, что поначалу Пушкину решили выплатить с учётом всех удержаний лишь 18 тысяч), чтобы их получить…

Кроме того, в это время усиливается цензурный гнёт. Ещё в конце 1834 года в дневнике Пушкина описан почти анекдотический случай: «Ценсор Никитенко на обвахте под арестом, и вот по какому случаю: Деларю напечатал в “Библиотеке” Смирдина перевод оды В.Юго [Гюго], в которой находится следующая глубокая мысль: Если-де я был бы Богом, то я бы отдал свой рай и своих ангелов за поцелуй Милены или Хлои. Митрополит [это тот самый митрополит новгородский и петербургский Серафим который в 1828 году возбудил дело о “Гавриилиаде”, а при выборах Пушкина в члены Российской академии не дал за него своего голоса “единственно потому, что он ему неизвестен”] (которому досуг читать наши бредни) жаловался государю, прося защитить православие от нападений Деларю и Смирдина. Отселе буря. Крылов сказал очень хорошо:

Мой друг! когда бы был ты Бог,

То глупости такой сказать бы ты не мог.

Это всё равно, заметил он мне, что я бы написал: когда б я был архиерей, то пошёл бы во всем облачении плясать французский кадриль».

А самая последняя дневниковая запись, за февраль: «Уваров [министр просвещения] большой подлец. Он кричит о моей книге [“История Пугачёвского бунта”] как о возмутительном сочинении. Его клеврет Дундуков… преследует меня своим ценсурным комитетом. Он не соглашается, чтоб я печатал свои сочинения с одного согласия Государя. Царь любит, да псарь не любит». И чуть ниже: «Ценсура не пропустила следующие стихи в сказке моей о золотом петушке:

Царствуй, лёжа на боку

и

Сказка ложь, да в ней намёк,

Добрым молодцам урок».

***********

Вот и попытаемся ответить на вопрос, как и что возможно написать в таких условиях. Сети вокруг поэта становятся всё теснее и прочнее…

Если понравилась статья, голосуйте и подписывайтесь на мой канал!

Навигатор по всему каналу здесь

«Путеводитель» по всем моим публикациям о Пушкине вы можете найти здесь