20 004 subscribers

«С Гомером долго ты беседовал один»

7,4k full reads
13k story viewsUnique page visitors
7,4k read the story to the endThat's 55% of the total page views
6,5 minutes — average reading time
«С Гомером долго ты беседовал один»

В некоторых комментариях моих читателей видно резкое осуждение Пушкина за его, с их точки зрения, неделикатность. «Порядочный человек это бы сжёг, а не хранил. Вставить в роман такое это как же низко надо пасть», - читаю я под статьёй об Олениной. При этом в гневе своём комментатор не учитывает, что автор вызвавшие такой гнев строки в роман вовсе не вставлял, а сохранились они в черновых тетрадях, которые вовсе не предназначались для чужих глаз. И вот тут, мне кажется, самое время поговорить и о деликатности, и о корректности, и о прочем.

Конечно, в одном из писем Пушкина жене мы можем встретить фразу, что он «препровождает» к ней не отправленное с оказией письмо, «чтоб не пропала ни строка пера моего для тебя и для потомства». Но мне кажется, Пушкин был бы необычайно разгневан, узнав, что эти строки читает не только и не столько его потомство, сколько абсолютно посторонние люди, зачастую делающие неверные выводы, рассуждающие о «безнравственности» поэта, подчас смакующие какие-то весьма откровенные фразы… И при этом совершенно не думающие, что всё это было написано вовсе не для чтения вслух.

Поэт писал, что «мы ленивы и нелюбопытны», а я бы сказала, что мы подчас чересчур любопытны и суём свои носы в совершенно неподобающие места. И вот в связи с этим позвольте отвлечься от основной темы и напомнить одну историю.

Среди современников Пушкина был замечательный человек – Николай Иванович Гнедич.

Твой глас достиг уединенья,

Где я сокрылся от гоненья

Ханжи и гордого глупца,

И вновь он оживил певца,

Как сладкий голос вдохновенья, - так писан ему Пушкин из Кишинёвской ссылки.

Что знаем мы о Николае Ивановиче? Прожил 49 лет (трагическая деталь: умер на следующий день после дня рождения), был одинок – в детстве переболел оспой, оставшись после болезни с изуродованным лицом (портрет работы О.А.Кипренского в начале статьи, думаю, сильно приукрашен) и без правого глаза. После этого, как говорят, «стремился к одиночеству». Оригинальная поэзия Гнедича практически забыта, хотя и была весьма любопытна. Вот, например, стихотворение «Перуанец к испанцу» 1805 года:

Кто право дал тебе над жизнию моей?

Закон? какой закон? Одной рукой природы

Ты сотворён, и я, и всей земли народы.

Но ты сильней меня; а я — за то ль, что слаб,

За то ль, что чёрен я, — и должен быть твой раб?..

…Почто же сей закон, тираново желанье,

Ему даёт и власть и меч на злодеянье,

Меня ж неволит он себя переродить,

И что я человек, велит мне то забыть? (естественно, стихи и не о перуанце, и не об испанце).

Был Гнедич достаточно близок к декабристам (известна его надпись на портрете Н.М.Муравьёва, созданная в 1826 году:

Любовью пламенной отечество любя,

Всё в жертву он принёс российскому народу:

Богатство, счастье, мать, жену, детей, свободу

И самого себя!..)

Был старшим товарищем и единомышленником многих поэтов, умея без всякой зависти оценить их творчество:

Ты, во вратах уже неба, с фиалом бессмертия в длани,

Песнь несловесную там с звёздами утра поешь! (из стихотворения на смерть А.А.Дельвига)

Переводил французские пьесы (Вольтера, Расина), трагедии Шекспира. Однако главный его труд – перевод «Илиады» Гомера, которому он посвятил двадцать лет напряжённой работы. На его надгробии напишут: «Гнедичу, обогатившему русскую словесность переводом Омира. Речи из уст его вещих сладчайшие мёда лилися Илиада II. I. С. 249 От друзей и почитателей»

Ещё в 1821 году Пушкин обращается к нему:

О ты, который воскресил

Ахилла призрак величавый,

Гомера музу нам явил…

И в то же время в своём послании к Гнедичу обращался К.Ф.Рылеев:

На площадну́ю брань и приговор суровый

С Гомером отвечай всегда беседой новой.

Пройдут годы, и Пушкин это послание процитирует:

С Гомером долго ты беседовал один,

Тебя мы долго ожидали,

И светел ты сошел с таинственных вершин

И вынес нам свои скрижали.

************

На посмертном уже портрете работы М.П.Вишневецкого Гнедич изображён на фоне бюста Гомера
На посмертном уже портрете работы М.П.Вишневецкого Гнедич изображён на фоне бюста Гомера

Перевод «Илиады» Гнедич опубликовал в конце декабря 1829 года. А уже 6 января 1830 года в «Литературной газете» появилась (без подписи) пушкинская заметка: «Наконец вышел в свет так давно и так нетерпеливо ожиданный перевод Илиады!.. Русская Илиада перед нами. Приступаем к ее изучению, дабы со временем отдать отчёт нашим читателям о книге, долженствующей иметь столь важное влияние на отечественную словесность». И в тот же день растроганный Гнедич откликнется: «Любезный Пушкин! Сердце мое полно; а я один: прими его излияние. Не знаю, кем написаны во 2-м номере Лит. Газеты несколько строк об Илиаде; но едва ли целое похвальное слово, в величину с Плиниево Траяну, так бы тронуло меня, как эти несколько строк! Едва ли мне в жизни случится читать что-либо о моем труде, кое было бы сказано так благородно, и было бы мне так утешительно и сладко! Это лучше царских перстней. Обнимаю тебя». Ответ Пушкина (тоже 6 января): «Я радуюсь, я счастлив, что несколько строк, робко наброшенных мною в “Газете”, могли тронуть вас до такой степени. Незнание греческого языка мешает мне приступить к полному разбору “Илиады” вашей. Он не нужен для вашей славы, но был бы нужен для России. Обнимаю вас от сердца».

И, как венец, знаменитое пушкинское «На перевод “Илиады”»:

Слышу умолкнувший звук божественной эллинской речи;

Старца великого тень чую смущённой душой.

Гравюра по картине Г.Г.Чернецова (Гнедич – крайний слева)
Гравюра по картине Г.Г.Чернецова (Гнедич – крайний слева)

И всё бы было хорошо. Если бы… Ну не давало пушкинистам покоя нечто тщательно зачёркнутое среди пушкинских черновиков! И много лет никак не могли прочитать что-то, что поэт явно не хотел никому показывать. Но наступил ХХ век, и… Почитаем статью П.О.Морозова: «В коллекции автографов Пушкина, поступивших в библиотеку Академии Наук от А.А.Майковой, значится под N 44, по описанию В. И. Срезневского, листок в восьмушку писчей бумаги, мелко с обеих сторон исписанный. Здесь находятся стихотворения, набросанные Пушкиным в Болдине, в начале октября 1830 года, а именно: на лицевой стороне (помеченной жандармскою цифрою "20") - "Румяный критик мой...", а на обороте - "К статуе в Царском Селе" ("Урну с водой уронив...") и, несколько ниже, отрывки: "Куда же ты? - в Москву..." и "Из записки приятелю". Первое и второе из упомянутых стихотворений датированы 1 октября, а последнее - 10 октября. Между стихотворением "К статуе" и отрывком "Куда же ты?" находится старательно зачёркнутое двустишие. Совместными усилиями моими и Б.Л.Модзалевского, с помощью значительно увеличенного фотографического снимка, удалось восстановить текст этого двустишия, представляющего, так же, как и известная надпись на перевод Илиады, совершенно правильный пентаметр». В общем, прочли:

К переводу Илиады

Крив был Гнедич поэт, преложитель слепого Гомера,

Боком одним с образцом схож и его перевод.

Н.И.Гнедич (стоит справа) на памятнике «Тысячелетие России» в Великом Новгороде
Н.И.Гнедич (стоит справа) на памятнике «Тысячелетие России» в Великом Новгороде

Справедлива ли эпиграмма Пушкина? Вероятно, да. Я абсолютно не знаю «языка Гомера» и потому позволю себе привести отрывок из предисловия В.В.Вересаева к собственной редакции перевода «Илиады» - ту часть, где он, отметив величайшие достоинства перевода Гнедича, всё же замечает: «Перевод перенасыщен церковно-славянскими словами и выражениями, пестрит такими словами, как "дщерь", "рек", "вещал", "зане", "паки", "тук", вплоть до таких, современному читателю совершенно уже непонятных, слов, как "скимен" (молодой лев), "сулица" (копье), "глезна" (голень) и т. п.

Гнедич, далее, старается придерживаться в своем переводе "высокого” слога. Вместо "лошадь" он пишет "конь", вместо "собака" - "пёс", вместо "губы" - "уста, вместо "лоб" - "чело" и т.п. Он совершенно не считает возможным передавать в неприкосновенности довольно грубые подчас выражения Гомера. Ахиллес ругает Агамемнона: "пьяница, образина собачья!" Гнедич переводит: "винопийца, человек псообразный!" Елена покаянно называет себя перед Гектором "сукой", "бесстыдной собакой". Гнедич стыдливо переводит: "меня, недостойную"». Думаю, достаточно для того, чтобы понять, почему перевод «боком одним с образцом схож».

Так что же? Подумать, подобно некоторым моим комментаторам, что «Пушкин в глаза всем льстил, а за спинами злословил» (да, именно так мне и написали!)?

Считаю, что ни в коем случае. Хотя Пушкин, как он писал, и не знал греческого языка (думаю, несколько лукавил), но, видимо, не мог не заметить некоторых несоответствий перевода (скажем так), почувствовать чрезмерность употребления старославянизмов. А заметив, не мог не откликнуться. А потом не захотел обидеть человека, которого совершенно искренне уважал (достаточно почитать его письма Гнедичу из Южной ссылки или вспомнить, что Пушкин вместе с другими литераторами 6 февраля 1833 года нёс гроб Гнедича из церкви на Тихвинское кладбище Александре-Невской лавры), и сделал всё возможное, чтобы эпиграмму его не смогли прочитать (я специально не стала сокращать фрагмент статьи Морозова, чтобы стало ясно, почему не сжёг листок: зачеркнул, кстати, так, что поначалу даже прочли с ошибкой: Морозов пишет не «преложитель», а «прелагатель»).

Пушкин не захотел стать бестактным, а мы… Простите нас, Александр Сергеевич!

Если статья понравилась, голосуйте и подписывайтесь на мой канал.

«Путеводитель» по всем моим публикациям о Пушкине вы можете найти здесь

Навигатор по всему каналу здесь