26,3K subscribers

Трусость – «самый страшный порок»

2,8K full reads
Трусость – «самый страшный порок»

«– Боги, боги, – говорит, обращая надменное лицо к своему спутнику, тот человек в плаще, – какая пошлая казнь! Но ты мне, пожалуйста, скажи, – тут лицо из надменного превращается в умоляющее, – ведь её не было! Молю тебя, скажи, не было?»

Наверное, не случайно «Мастера и Маргариту» называют «закатным», «итоговым» романом: в нём сплелись многие мотивы творчества автора, и, в частности, этот: желание изменить то, что уже совершилось.

У Булгакова он встречается во многих произведениях: от трагичнейшей «Красной короны» до комического «Полоумного Журдена»: «Философией, что ли, заняться? Замечательный человек этот Панкрассс... утешительный человек... и философия - великая вещь... А в самом деле, может быть, никакого скандала за обедом и не было, а мне только показалось... надо будет себе это внушить. Не было скандала, и шабаш. Не было скандала. Не было скандала... Нет, был скандал. Не веселит меня философия...»

Но наивысшего накала достигнет мотив как раз в терзаниях Пилата. Стремление уйти от случившегося даёт ощущение счастья во сне: «Он даже рассмеялся во сне от счастья, до того всё сложилось прекрасно и неповторимо на прозрачной голубой дороге. Он шёл в сопровождении Банги, а рядом с ним шёл бродячий философ… Само собой разумеется, что сегодняшняя казнь оказалась чистейшим недоразумением – ведь вот же философ, выдумавший столь невероятно нелепую вещь вроде того, что все люди добрые, шёл рядом, следовательно, он был жив. И, конечно, совершенно ужасно было бы даже помыслить о том, что такого человека можно казнить. Казни не было! Не было!»

Однако – «Всё это было хорошо, но тем ужаснее было пробуждение игемона… Он открыл глаза, и первое, что вспомнил, это что казнь была».

Одна из глав романа названа «Как прокуратор пытался спасти Иуду». В названии её скрыта ирония - все читавшие роман прекрасно понимают, что Пилат не только фактически отдаёт приказ расправиться с Иудой, но и диктует, как это сделать: «Я получил сегодня сведения о том, что его зарежут сегодня ночью… Сведения же заключаются в том, что кто-то из тайных друзей Га-Ноцри, возмущённый чудовищным предательством этого менялы, сговаривается со своими сообщниками убить его сегодня ночью, а деньги, полученные за предательство, подбросить первосвященнику с запиской: “Возвращаю проклятые деньги!”» Точно так же немного позднее, высказав предположение, «не покончил ли он сам с собой», и сказав: «Я готов спорить, что через самое короткое время слухи об этом поползут по всему городу», - по существу, прекратит разговоры о поисках убийц. Да и распоряжение отдаст соответствующее: «Взыщите с сыщиков, потерявших Иуду. Но и тут, предупреждаю вас, я не хотел бы, чтобы взыскание было хоть сколько-нибудь строгим. В конце концов, мы сделали всё для того, чтобы позаботиться об этом негодяе!»

Иллюстрация А.Кумировой
Иллюстрация А.Кумировой

И, как финал этих распоряжений, - разговор с Левием Матвеем:

«– Это тебе сделать не удастся, ты себя не беспокой. Иуду этой ночью уже зарезали.

Левий отпрыгнул от стола, дико озираясь, и выкрикнул:

– Кто это сделал?

– Не будь ревнив, – оскалясь, ответил Пилат и потёр руки, – я боюсь, что были поклонники у него и кроме тебя.

– Кто это сделал? – шёпотом повторил Левий.

Пилат ответил ему:

– Это сделал я.

Левий открыл рот, дико поглядел на прокуратора, а тот сказал:

– Этого, конечно, маловато, сделанного, но всё-таки это сделал я».

Прокуратор будет иметь полное право заявить так.

Но ведь Иешуа он действительно пытался спасти! Их первая (и единственная – в реальной жизни) встреча поворачивается неожиданно для прокуратора: сначала он поражён обращением «добрый человек» и приказывает Марку Крысобою «объяснить», как разговаривать, но затем…

Поражённый странными речами арестованного, рассказывающего, как «сборщик податей… бросил деньги на дорогу», прокуратор, понимающий, что «проще всего было бы изгнать с балкона этого странного разбойника, произнеся только два слова: “Повесить его”», вдруг начинает проникаться к нему симпатией.

Иллюстрация Г.Басырова
Иллюстрация Г.Басырова

Секретарь, который должен записывать ход допроса, не верит своим ушам, слыша, как арестант, только что избавивший своего судью от головной боли, смеет давать ему советы, да ещё и с оценкой личности прокуратора: «Я советовал бы тебе, игемон, оставить на время дворец и погулять пешком где-нибудь в окрестностях, ну хотя бы в садах на Елеонской горе… Прогулка принесла бы тебе большую пользу, а я с удовольствием сопровождал бы тебя. Мне пришли в голову кое-какие новые мысли, которые могли бы, полагаю, показаться тебе интересными, и я охотно поделился бы ими с тобой, тем более что ты производишь впечатление очень умного человека».

Секретарь «постарался представить себе, в какую именно причудливую форму выльется гнев вспыльчивого прокуратора при этой неслыханной дерзости арестованного. И этого секретарь представить себе не мог, хотя и хорошо знал прокуратора». Но прокуратор… Он вступает в разговор о «добрых людях», даже по-своему шутливо рассказывая о ранении Крысобоя: «Добрые люди бросались на него, как собаки на медведя. Германцы вцепились ему в шею, в руки, в ноги». Ведь он для себя уже всё решил: так как «бродячий философ оказался душевнобольным», «смертный приговор… прокуратор не утверждает», но «удаляет Иешуа из Ершалаима и подвергает его заключению в Кесарии Стратоновой на Средиземном море, то есть именно там, где резиденция прокуратора».

Сейчас он видит в арестанте врача, умеющего к тому же угадывать мысли собеседника. Однако не выдерживает прокуратор следующего предъявленного арестованному обвинения, самого страшного, - нарушения «Закона об оскорблении величия».

Даже здесь он попытается ещё что-то сделать – дважды намекнёт на возможность изменить показания:

«– Слушай, Га-Ноцри, – заговорил прокуратор, глядя на Иешуа как-то странно: лицо прокуратора было грозно, но глаза тревожны, – ты когда-либо говорил что-нибудь о великом кесаре? Отвечай! Говорил?.. Или... не... говорил? – Пилат протянул слово “не” несколько больше, чем это полагается на суде, и послал Иешуа в своем взгляде какую-то мысль, которую как бы хотел внушить арестанту». А позже, посоветовав «взвешивать каждое слово», «позволит себе поднять руку, как бы заслоняясь от солнечного луча, и за этой рукой, как за щитом, послать арестанту какой-то намекающий взор».

Но не может солгать тот, кого Пилат назовёт «лгуном» и «бродягой». И решение прокуратора вынесено:

«– Ты полагаешь, несчастный, что римский прокуратор отпустит человека, говорившего то, что говорил ты? О, боги, боги! Или ты думаешь, что я готов занять твоё место? Я твоих мыслей не разделяю! И слушай меня: если с этой минуты ты произнесёшь хотя бы одно слово, заговоришь с кем-нибудь, берегись меня! Повторяю тебе: берегись».

«По знаку Марка вокруг Иешуа сомкнулся конвой и вывел его с балкона».

Но ещё раньше автор скажет (а позднее и повторит) о «коротких, бессвязных и необыкновенных» мыслях Пилата, среди которых будет «совсем нелепая» «о каком-то долженствующем непременно быть – и с кем?! – бессмертии, причём бессмертие почему-то вызывало нестерпимую тоску»

Продолжение

Если понравилась статья, голосуйте и подписывайтесь на мой канал!Навигатор по всему каналу здесь

Путеводитель по статьям о романе здесь