19 642 subscribers

«Вотще рвалась душа моя»

602 full reads
1,1k story viewsUnique page visitors
602 read the story to the endThat's 52% of the total page views
8,5 minutes — average reading time
«Вотще рвалась душа моя»

1825 год. Год больших событий, многое изменивший в России. Год, проведённый Пушкиным в Михайловском. И год, когда поэт настойчиво пытался вырваться на волю.

В конце января он напишет П.А.Вяземскому: «Некогда мне писать княгине — благодари её за попечение, за укоризны, даже за советы, ибо всё носит отпечаток её дружбы, для меня драгоценной.— Ты конечно прав; более чем когда-нибудь обязан я уважать себя — унизиться перед правительством была бы глупость». Княгиня – это В.Ф.Вяземская, её письмо поэту до нас не дошло и что именно она советовала, мы не знаем в подробностях. Ясно одно: был совет «не унижаться перед правительством». Наверное, речь идёт о попытках побега. Пушкин, видимо, задумывался о нём давно. В стихотворении «К морю» он пишет:

Моей души предел желанный!

Как часто по брегам твоим

Бродил я тихий и туманный,

Заветным умыслом томим!..

…Не удалось навек оставить

Мне скучный, неподвижный брег,

Тебя восторгами поздравить

И по хребтам твоим направить

Мой поэтической побег!

Ты ждал, ты звал… я был окован;

Вотще рвалась душа моя:

Могучей страстью очарован,

У берегов остался я…

Теперь, тяжело переживая жизнь «в глуши, во мраке заточенья», Пушкин возвращается к этой мысли. Я уже писала о попытках поэта выйти «на Дерптскую дорогу» (читайте здесь), сейчас замечу, что почти весь год его письма к столичным друзьям – это просьбы посодействовать, помочь… Он даже пишет два письма царю. Первое, апрельское, очень кратко. Поэт говорит, что не может «переносить опалу в почтительном молчании» из-за необходимости лечиться, и просит «разрешить мне поехать куда-нибудь в Европу, где я не был бы лишен всякой помощи». Это письмо передано адресату не было (вместо него царю вручили письмо Н.О.Пушкиной). Второе, датируемое началом июля — сентябрём 1825 года, исполнено отчаяния. Пушкин говорит о преследовавшей его клевете («Необдуманные речи, сатирические стихи обратили на меня внимание в обществе, распространились сплетни, будто я был отвезён в тайную канцелярию и высечен… я почувствовал себя опозоренным в общественном мнении, я впал в отчаяние»), именно этим объясняя свою тогдашнюю дерзость: «Я решил тогда вкладывать в свои речи и писания столько неприличия, столько дерзости, что власть вынуждена была бы наконец отнестись ко мне, как к преступнику; я надеялся на Сибирь или на крепость, как на средство к восстановлению чести». И, выражая раскаяние (нетрудно представить, чего это сто́ило поэту), снова просит: «Я умоляю ваше величество разрешить мне пребывание в одной из наших столиц или же назначить мне какую-нибудь местность в Европе, где я (мог бы) позаботиться о своем здоровье». Это письмо не было отослано.

И когда в ответ на все просьбы поэт получает милостивое разрешение выехать в Псков, а друзья выговаривают ему («Каждый делал свое дело; один ты не делаешь своего и портишь дела других, а особливо же свои», - пишет Вяземский, добавляя: «А в барышах будет и то, что ты уважил заботы друзей, не отвергнул, из упрямства и прихоти, милости царской, и не был снова на ножах с общим желанием, с общим мнением»), он, не выдержав, пишет эпиграмму. Её, сохранившуюся в набросках, очень трудно прочитать, но смысл, думается, ясен:

Заступники кнута и плети,

[О знаменитые<?>] князь<я>,

[За <всё> <?>] жена [моя] [и] дети

[Вам благодарны] как <и я><?>.

За вас молить [я] бога буду

И никогда не позабуду.

Когда ... позовут

Меня на полную<?> расправу,

За ваше здравие и славу

Я<?> дам<?> царю<?> мой первый кнут

Не думаю, что в этот период отношение поэта к царю изменилось хоть как-то. Интересно его замечание в письме А.А.Дельвигу от 23 июля: «Некто Вибий Серен, по доносу своего сына, был присуждён римским сенатом к заточению на каком-то безводном острове, Тиберий воспротивился сему решению, говоря, что человека, коему дарована жизнь, не должно лишать способов к поддержанию жизни. Слова, достойные ума светлого и человеколюбивого! — чем более читаю Тацита, тем более мирюсь с Тиберием. Он был один из величайших государственных умов древности». Сравнение явно не в пользу царствующего в России монарха!

Пущин в своих «Записках» вспоминает о беседе с другом в Михайловском: «Он спросил меня: что об нём говорят в Петербурге и Москве? При этом вопросе рассказал мне, будто бы император Александр ужасно перепугался, найдя его фамилию в записке коменданта о приезжих в столицу, и тогда только успокоился, когда убедился, что не он приехал, а брат его Лёвушка. На это я ему ответил, что он совершенно напрасно мечтает о политическом своем значении, что вряд ли кто-нибудь на него смотрит с этой точки зрения, что вообще читающая наша публика благодарит его за всякий литературный подарок, что стихи его приобрели народность во всей России и, наконец, что близкие и друзья помнят и любят его, желая искренно, чтоб скорее кончилось его изгнание». Так ли это? Или «друг бесценный» Жанно пытается успокоить затворника?

Кстати, именно во время этой, оказавшейся последней, встречи друзей Пущин рассказал другу о существовании тайного общества («Я ему сказал, что не я один поступил в это новое служение отечеству»), до ссылки поэта он на то не решался («Образ его мыслей всем хорошо был известен, но не было полного к нему доверия» - имеется в виду «бешеный» нрав Пушкина). С этим признанием многие биографы Пушкина связывают одну из страниц биографии Александра Сергеевича, о которой много говорят, но так и не пришли к однозначному выводу, - его попытку уехать из Михайловского в декабре 1825 года.

К сожалению, сведения, которыми мы располагаем, очень противоречивы. «В 1821 году начал я мою биографию и несколько лет сряду занимался ею. В конце 1825 года, при открытии несчастного заговора, я принуждён был сжечь свои тетради, которые могли замешать имена многих, а может быть, и умножить число жертв. Не могу не сожалеть об их потере, они были бы любопытны», - так записал поэт в «Начале автобиографии», и мы повторим вслед за ним, что «не можем не сожалеть».

Ю.В.Иванов. Пушкин в Михайловском сжигает свои записки
Ю.В.Иванов. Пушкин в Михайловском сжигает свои записки

О смерти Александра I, скончавшегося 19 ноября, в Петербурге стало известно 27-го из известия, привезённого фельдъегерем из Таганрога. В этот же день войска в Петербурге и Государственный совет приводятся к присяге Константину Павловичу. Интересно, что в этот же день ещё ничего не знающая Н.О.Пушкина посылает из Москвы новое письмо находившемуся при царе И.И.Дибичу, умоляя ещё раз обратиться к государю с просьбой: «Моему несчастному сыну не было оказано никакой помощи в Пскове; врачи решили, что болезнь его слишком запущена для того, чтобы они могли взять на себя операцию».

Сообщение о смерти в Таганроге Александра I и принесении присяги Константину было опубликовано в «Русском инвалиде» 29 ноября.

Смерть Александра I в Таганроге
Смерть Александра I в Таганроге

В эти же дни Пушкин узнаёт, что в недалёком Новоржеве приехавший из Петербурга солдат говорит о смерти Александра I, и посылает в Новоржев кучера Петра. Тот много лет спустя рассказывал: «Меня раз туда посылал, как пришла весть, что царь умер. Он в эвтом известии все сумневался, очень беспокоен был да прослышал, что в город солдат пришёл отпускной из Петербурга, так за эвтим солдатом посылал, чтоб от него доподлинно узнать».

В письмах поэта о смерти императора упомянуто трижды. Скорби нет нигде. А.П.Керн 8 декабря он напишет: «Быть может, перемена, только что происшедшая, приблизит меня к вам, не смею на это надеяться». В письме П.А.Плетнёву 4-6 декабря понадеется: «Если я друзей моих не слишком отучил от ходатайства, вероятно они вспомнят обо мне». И самые выразительные строки – в письме 4 декабря П.А.Катенину: «Письмо твоё обрадовало меня по многим причинам» - все эти причины связаны с самим Катениным, но дальше, естественно, и о текущих событиях: «Как верный подданный, должен я, конечно, печалиться о смерти государя; но, как поэт, радуюсь восшествию на престол Константина I. В нем очень много романтизма; бурная его молодость, походы с Суворовым, вражда с немцем Барклаем напоминают Генриха V. — К тому ж он умён, а с умными людьми всё как-то лучше; словом, я надеюсь от него много хорошего».

А вот дальше непонятно многое.

Во-первых, имеется странный «билет» на проезд в Петербург, написанный самим Пушкиным изменённым почерком от имени и за подделанной подписью П.А.Осиповой, двух крестьян из Тригорского, Алексея Хохлова и Архипа Курочкина, датированный (видимо, неверно) 29 ноября. Предполагают, что Алексей Хохлов – это Пушкин, хотя указанные приметы совпадают не во всём.

Во-вторых, много неясного в самой поездке. Наиболее подробно о ней рассказал С.А.Соболевский, указывавший, что это «рассказ... не раз слышанный при посторонних лицах»: «Известие о кончине императора Александра Павловича и о происходивших вследствие оной колебаний по вопросу о престолонаследии дошли до Михайловского около 10 декабря. Пушкину давно хотелось увидаться с его петербургскими приятелями. Рассчитывая, что при таких важных обстоятельствах не обратят строгого внимания на его непослушание, он решился отправиться туда, но — как быть? В гостинице остановиться нельзя — потребуют паспорта, у великосветских друзей тоже опасно — огласится тайный приезд ссыльного. Он положил заехать сперва на квартиру к Рылееву, который вёл жизнь не светскую, и от него запастись сведениями. Итак, Пушкин приказывает готовить повозку, а слуге собираться с ним в Питер, сам же едет проститься с тригорскими соседками. Но вот на пути в Тригорское заяц перебегает через дорогу; на возвратном пути из Тригорского в Михайловское — ещё заяц. Пушкин в досаде приезжает домой: ему докладывают, что слуга, назначенный с ним ехать, заболел вдруг белою горячкой. Распоряжение поручается другому. Наконец, повозка заложена, трогаются от подъезда. Глядь, в воротах встречается священник, который шёл проститься с отъезжающим барином. Всех этих встреч — не под силу суеверному Пушкину; он возвращается от ворот домой и остается у себя в деревне. “А вот каковы были бы последствия моей поездки, — прибавлял Пушкин. — Я рассчитывал приехать в Петербург поздно вечером, чтобы не огласился слишком скоро мой приезд и, следовательно, попал бы к Рылееву на совещание 13 декабря. Меня приняли бы с восторгом; вероятно, я забыл бы о Вейсгаупте, попал бы с прочими на Сенатскую площадь и не сидел бы теперь с вами, мои милые”».

П.А.Вяземский, в 1874 году писавший Я.К.Гроту, внёс совсем небольшие уточнения: «О предполагаемой поездке Пушкина incognito в Петербург в дек. 25-го года верно рассказано Погодиным в книге его «Простая речь...». Так и я слыхал от Пушкина. Но сколько помнится, двух зайцев не было, а только один. А главное, что он бухнулся бы в самый кипяток мятежа у Рылеева в ночь с 13-го на 14-е дек.: совершенно верно».

Насколько верно? Существует ещё рассказ В.И.Даля, отличающийся в деталях (прошу прощения, что привожу разные свидетельства об одном и том же, но нужно рассмотреть всё): «Пушкин жил в 1825 году в псковской деревне, и ему запрещено было из нее выезжать. Вдруг доходят до него тёмные и несвязные слухи о кончине императора, потом об отречении от престола цесаревича; подобные события проникают молнием сердца каждого, и мудрено ли, что в смятении и волнении чувств участие и любопытство деревенского жителя неподалеку от столицы возросло до неодолимой степени? Пушкин хотел узнать положительно, сколько правды в носящихся разнородных слухах, что делается у нас и что будет; он вдруг решился выехать тайно из деревни, рассчитав время так, чтобы прибыть в Петербург поздно вечером и потом через сутки же возвратиться. Поехали; на самых выездах была уже не помню какая-то дурная примета, замеченная дядькою, который исполнял приказание барина своего на этот раз очень неохотно. Отъехав немного от села, Пушкин стал уже раскаиваться в предприятии этом, но ему совестно было от него отказаться, казалось малодушным. Вдруг дядька указывает с отчаянным возгласом на зайца, который перебежал впереди коляски дорогу; Пушкин с большим удовольствием уступил убедительным просьбам дядьки, сказав, что, кроме того, позабыл что-то нужное дома, и воротился. На другой день никто уже не говорил о поездке в Питер, и все осталось по-старому. А если бы Пушкин не послушался на этот раз зайца, то приехал бы в столицу поздно вечером 13 декабря и остановился бы у одного из товарищей своих по Лицею, который кончил жалкое и бедственное поприще свое на другой же день... Прошу сообразить все обстоятельства эти и найти средства и доводы, которые бы могли оправдать Пушкина впоследствии, по крайней мере, от слишком естественного обвинения, что он приехал не без цели и знал о преступных замыслах своего товарища».

Существует ещё рассказ, записанный со слов Л.С.Пушкина Н.И.Лорером, что якобы Пушкин был вызван в Петербург Пущиным, но вернулся, встретив по дороге попа. Но здесь, по-моему, уже явно виден «испорченный телефон»… Возможно, было и письмо самого поэта. Во всяком случае, И.П.Липранди рассказывал: «Лев Сергеевич... на вопрос мой о брате сказал, что получил от него пресмешное письмо, в котором уведомляет, что, будто бы, выезжая из дому, в воротах встретил попа и, не предчувствуя от сего добра, возвратился и пр.»

К.Кольман. Восстание декабристов
К.Кольман. Восстание декабристов

И последние сведения, рассказанные М.И.Осиповой: «Осень и зиму 1825 года мы мирно жили у себя в Тригорском. Пушкин, по обыкновению, бывал у нас почти каждый день… Вот однажды, под вечер, зимой, сидели мы все в зале, чуть ли не за чаем. Пушкин стоял у печки. Вдруг матушке докладывают, что приехал Арсений. У нас был человек Арсений, повар. Обыкновенно каждую зиму посылали мы его с яблоками в Петербург: там эти яблоки и разную деревенскую провизию Арсений продавал и на вырученные деньги покупал сахар, вино и т. п. нужные для деревни запасы. На этот раз он явился назад совершенно неожиданно: яблоки продал и деньги привёз, ничего на них не купив. Оказалось, что он в переполохе приехал даже на почтовых... Арсений рассказал, что в Петербурге бунт, всюду разъезды и караулы, насилу выбрался за заставу, нанял почтовых и поспешил в деревню. Пушкин, услыша рассказ Арсения, страшно побледнел. В этот вечер он был очень скучен и говорил кое-что о существовании тайного общества, но что именно, не помню. На другой день слышим, Пушкин быстро собрался в дорогу и поехал; но, доехав до погоста Врева, вернулся назад. Гораздо позднее мы узнали, что он отправился было в Петербург, но на пути заяц три раза перебежал ему дорогу, а при самом отъезде из Михайловского Пушкину попалось навстречу духовное лицо. И кучер, и сам барин сочли это дурным предзнаменованием. Пушкин отложил свою поездку, а между тем подошло известие о начавшихся в столице арестах, что окончательно отбило в нем желание ехать туда».

Обычно этот рассказ считают самым достоверным. У меня, правда, есть некоторые сомнения: Маше Осиповой в пору, о которой она вспоминает, было только пять лет, и кое-что она могла и перепутать, а скорее всего, передаёт события со слов своих близких.

Но несомненно одно: если Пушкин и хотел приехать в Петербург, то вовсе не потому, что отличался какими-то особенно верноподданническими чувствами и скорбел об усопшем императоре… Его волновала собственная судьба, участь друзей, а вовсе не переживания из-за царя.

Если статья понравилась, голосуйте и подписывайтесь на мой канал.

«Путеводитель» по всем моим публикациям о Пушкине вы можете найти здесь

Навигатор по всему каналу здесь