Я – санитар.

Ночь. Или уже утро? Часа четыре, наверное. В этой вечной темноте зимних ночей и не разберешь. Каждый шаг – маленькая смерть. Ужасно хочется спать. За окнами – опостылевшая зима, сумрачный свет разбитых фонарей, тихое падение крупных хлопьев снега. Спит старый Полоцк. Белой стрелой вонзился в небо Софийский собор. Храм стоит над городом, возвышаясь над всей грязью и мраком человеческого муравейника.

Я толкаю скрипящую каталку, и она оглашает холодный коридор противным скрипом сорванных тормозов. Щека ещё помнит шершавый дерматин кушетки, хрупкое тепло, приютившееся под казенной телогрейкой. Глаза ещё полностью не открылись, а я уже делаю свою работу. Я – санитар. Впереди маячит обтянутая белым халатом сутулая спина Серёги. На ней бурыми пятнами застыла кровь. А на каталке – суицидный. Псих, которому надоело жить на этом свете.

Нас разбудил посреди ночи бешеный трезвон телефона. Следом за ним – натужный скрип добитых тормозов «буханки». Слетаю по скользкой, мокрой лестнице и отпираю замок. На заваленном снегом дворе – темный силуэт «скорой», а в ней – человек на носилках. Весь в крови. С бездумными пустыми глазами, смотрящими в поцарапанный потолок кабины.

- Быстрее, зовите хирургов, - торопит сестричка из «скорой». – Суицид. Потерял много крови.

Волнуется. Руки трясутся. Молоденькая, совсем девочка, только из училища. Почему женщины воспринимают все так близко к сердцу? Не проще ли загородиться от всего мира холодной серой стеной равнодушия?

Суицидный в операционной. Врачи колдуют над ним. Но ещё в приемной хирург Петр Александрович покачал головой и сказал:

- Вряд ли выкарабкается. Слишком поздно.

А где-то в глубине души жаль суицидного. Мужик лет тридцати. Жил бы ещё да жил. Что у него случилось? Просто так бритвой вены не полосуют. Жена бросила? С деньгами проблема? Дурак. Осталась от него только груда заскорузлых от крови тряпок на носилках, да это холодное тело с лицом, закрытым белой простыней. Сейчас мы с Серегой протащим его по длинному коридору, закатим в грохочущий лифт. А там, через заснеженный двор – в морг. Скинем на ледяной металлический стол, в компанию к таким же застывшим, с пустыми остекленевшими глазами. И пойдем спать.

У выхода нервно курит Александрович. Злится на себя и на всех. Хотел вытянуть суицидного, а не получилось. Значит – «заземлил». Провожает нас взглядом. Зло плюет в снег.

Впереди ещё часа четыре ночного дежурства. Из палат гнойной хирургии тянет вонью абсцессов и перитонитов, мочой, лекарствами, запахами уставшего бороться человеческого тела. Медсестры на постах с распухшими, красными от недосыпания глазами, провожают нас тоскливыми взглядами, зябко кутаются в казенные телогрейки. На телогрейках – номера, как в концлагере.

Здесь, где спасают жизнь, каждый день сталкиваются со смертью. Пройдут годы, и я, может быть, тоже стану вершителем человеческих судеб – врачом. Потом старым, брюзгливым, вечно больным пенсионером. И вскоре молодой санитар повезет меня в морг на скрипящей каталке. А пока я – этот санитар. Санитар приемной районной хирургии. Плыву по коридору, как старик Харон. Только ладья моя скрипит и царапает линолеум.

Дома ждет кошка. Маленькая, теплая. Свернулась калачиком на подушке, хранящей мой запах и смотрит в темноту круглыми желтыми глазами.

А за окном - НОЧЬ. Холодная декабрьская ночь 1998-го.

Автор - Павел Гушинец (Доктор Лобанов) Группа Павла Гушинца Вконтакте

Хотите стать обладателем книги Павел Гушинец, Андрей Авдей "Война девочки Саши"? Загляните сюда.

Подписывайтесь на наш канал, каждый день вас ждут новые авторские рассказы и сказки.