В Зоне. Глава 10. Город

Я прислонился к шершавой стене какого-то магазина, перевёл дух, стараясь унять бешено колотящееся сердце. Надо же, столько времени прошло, а никак успокоиться не могу. Дрожащей рукой нашарил в кармане мятую пачку, торопливо закурил, вдыхая горький противный с непривычки дым. Месяц же не курил. Мучительно захотелось чего-нибудь выпить. Ну вот, опять всё сначала. Опять безумная ночь с бутылкой и зеркалом в качестве собутыльника, опять полузадушенный стон в подушку, опять разбросанные по полу фотографии, давно пора их выбросить. Какая же она всё-таки красивая. Королева. Пол Института поворачивалось, когда она проходила мимо, я за ней столько ухаживал, столько сил потратил. Завоевал. Завоевал, но не удержал. Таких удержать невозможно. Свободная птица, которую не заманишь в клетку семейной жизни, которая никогда не осядет в болоте детей, телевизора, ожидания мужа с проклятущей работы, всего того, что было бы для меня, безнадёжного «совка», настоящим счастьем. Вот так встреча. Я уже забыл её глаза, её голос стал чужим, но этот запах.… Этот бесконечно прекрасный шлейф её духов, её женственности, её страсти и любви. Он окутывал нас ласковыми страстными ночами и, когда она уходила, я ещё долго лежал, вдыхая этот запах, прочно угнездившийся на подушке.

Нет, всё-таки надо где-то выпить. Выпить, чтобы забыться, выпасть из горькой серой реальности этого скучного безумного бездарного мира, страшного своим одиночеством без Неё. Выпить, чтобы увидеть всё через мутную алкогольную пелену, чтобы притупилась острая боль в левой половине груди и разлились в мире скулящие розовые сопли какой-нибудь попсовой песенки.

Ничего перед собой не видя, я ввалился в какой-то бар и наверное с такой тоской посмотрел на бармена – маленького пожилого азербайджанца, что тот ни о чем не спрашивая, плеснул мне в стакан водки и глубокомысленно заметил:

- Все бабы – суки.

Что было дальше – помню смутно. Я нарезался до такой степени, что массивному бритоголовому охраннику пришлось выносить меня из бара на руках, словно куль с мукой забрасывать в такси и самому копаться в карманах в поисках адреса и денег за проезд. Делал он это профессионально, не в первый раз. Запомнилось доброе смуглое лицо бармена Ильгара, и неизвестно откуда выплывший директор бара Эльшан, к которому я намертво пристал с требованием выпить, и который выпил со мной, а потом снова выпил, за «отсутствующих здесь дам» и с типичной кавказской философией принялся утешать меня, отмахиваясь от порхавших вокруг «ночных бабочек». Хороший оказался мужик. Жизненный. Истории какие-то рассказывал, жалко не помню ни черта. Помню только фразу: «Как бы высоко ты не взлетел, нужно всегда оставаться человеком» и ещё «Каждому в жизни даётся шанс, главное увидеть и не упустить его». Человек, который меня удивил. Эльшан Гаджиев. Самый русский из всех «нерусских».

Утро началось с расколовшей голову боли. Я застонал, с трудом, не открывая глаза, откинул одеяло и попытался встать. Не получилось. Мятое, измученное совершенным над ним насилием тело, не слушалось, объявляя мне мрачную пассивную забастовку. Хотелось пить и тошнило. Хотелось умереть и никогда не открывать глаз.

Вдруг, кто-то бесконечно всесильный сунул мне в руку холодный стакан и что-то маленькое круглое. Строгий голос, которого невозможно было не послушаться: «Выпейте».

Круглое оказалось горьковатым и противным на вкус, а вода неожиданно напомнила мне вчерашний графин с запотевшими стенками и едва не запросилась наружу. Зато в голове прояснилось и я всё-таки открыл глаза.

Рядом с кроватью сидела Наташа, такая вся свежая , чистая, что мне тут же стало мучительно стыдно за свою двухдневную щетину, дырявые носки, нечищеные зубы, а ещё за бардак в квартире, стойкий запах перегара, мятый костюм, в котором я спал.

- Как ты зашла? – буркнул я в подушку, скрывая за грубостью свой стыд.

- Дверь была открыта. Нараспашку.

Ясно. В памяти всплыл нагловатый юморист-таксист, который едва втащил меня на второй этаж и, весело матерясь, ушёл в ночь, исчезая из моей жизни навсегда, вместе со смутным воспоминанием о тесном салоне добитого «Форда», запахе бензина и распоротого у самой дверцы сидения. Он уже наверное проснулся и, скаля зубы, рассказывает молодой красивой жене о вдрызг пьяном ночном клиенте, который долго и надоедливо втолковывал ему различие между кремнезёмом и глубокими шурфами.

Хорошо хоть не ограбили. Мне, в том состоянии было бы всё равно, только кровать не выносите.

- Выйди, пожалуйста, на кухню, я переоденусь.

- Конечно, - улыбнулась Наташа, и я остался один.

Так – во-первых в ванну, сбрить эту отвратительную щетину, из-за которой я похож на бомжа. В шкафу нашлась чистая рубашка и относительно отглаженные брюки. Я причесался перед зеркалом, отчаявшись привести в порядок свои жесткие, как проволока вихры, и вышел на кухню. Наташа уже успела похозяйничать. На столе дымилась чашка крепкого кофе, отдельно лежали несколько бутербродов, в сковородке аппетитно шипела великолепная яичница, которую не умеет делать ни один холостяк. Несмотря на то, что еда вызывала в моём желудке жестокие спазмы, отказаться от такого я не мог. Сел за стол и в два счёта уничтожил всё. А потом вернулся в комнату. Наташа сидела в кресле, по-детски забравшись в него с ногами, и читала какую-то книгу. Когда я вошёл – она отложила её в сторону, заложив страницу белым гусиным пером.

- Франсуаза Саган. «Здравствуй, грусть», - прочёл я на пёстрой обложке. – Где вы это нашли, Наташа?

- У вас обширная библиотека, Иван Павлович. Но она в полнейшем беспорядке. Иногда встречаются очень неожиданные находки.

- Это мне кто-то подарил. Не помню. Давно очень, - соврал и тут же покраснел я.

- Почему мужчины стыдятся, когда их уличают в чтении классики для женщин? – улыбнулась Наташа.

- Я не стыжусь, - запротестовал я. И в растерянности опустился на диван.

Мелодично мурлыкнув, в комнату вошла кошка. Покосилась на меня и тут же забралась Наташе на колени. Свернулась калачиком и прикрыла глаза. Я подарил Мурке ревнивый взгляд. «Предательница!» Ответом мне был наглый прищур хитрых жёлтых глаз и тихое довольное мурлыканье. Это от моей-то дикой заразы, которая чужих людей на два шага не подпускала и могла из ревности порвать коготками колготки любой моей гостьи.

- А вы спелись, - я кивнул на Мурку, сладко прижмурившую наглые глаза.

- Да, у вас очень милый кот, - улыбнулась Наташа, почёсывая полосатую скотину за ухом.

- Кошка, - поправил я.- Её зовут Мурка. Или Машка. Я ещё не решил.

- Она у вас недавно?

- Третий год.

- И за три года вы так и не решили, на каком имени остановиться?

- Да она на оба откликается. Привыкла уже. Я её в официальной обстановке даже иногда Маргаритой Ивановной называю. И ничего. Прибегает.

- Одинокий холостяк и кошка, - задумчиво сказала Наташа. – Почему кошка?

- Кошка по определению лучше женщины, - улыбнувшись, ответил я. – Она редко подает голос, мало ест, не лезет под руки, когда ты занят, не требует много внимания. Она не смотрит сериалы, во время чемпионата по футболу. Она с одинаковым интересом полюбуется и на то, как два десятка потных мужиков гоняют по полю мячик. Она вполне самостоятельна и всё, что ей нужно – это чтоб ты изредка почесал ей за ушком. При этом она великолепно заполняет собой всё пустое пространство холостяцкого жилья.

- Какую оду кошкам вы воспели. Я и не знала, что вы такой поэт, Иван Павлович.

- Я не такой поэт. Я такой холостяк. Но кошка обязательно должна быть беспородная. А то с этими британскими голубыми и египетскими лысыми намучаешься хуже чем с занудной женой.

- Ой, мне, наверное, пора. Засиделась у вас, надоедаю. А у вас дел ещё много. Экспедиция скоро. Простите, что мешаю.

- Что вы, что вы, Наташа, - запротестовал я. – Никаких дел у меня нет. Всё может подождать. И если бы не вы, я бы, наверное, умер утром. От головной боли. И от похмелья.

- Я всё-таки пойду.

- Спасибо вам ещё раз. Вы заходите ко мне иногда. Просто так. Посидеть.

- Спасибо за приглашение, Иван Павлович. Я и так обнаглела совсем. Вторгаюсь в вашу жизнь, мешаю.

И она ушла. А сейчас, вспоминая наши недавние разговоры, я начинаю подозревать, что она уже тогда была ко мне неравнодушна. А я был слепец! Мужчины, вообще, редкие слепцы, когда дело касается отношений.

Посидел на кухне, соревнуясь с кошкой в «гляделки». Машка победила, и довольно прищурилась.

- Мухлюешь, - погрозил я ей пальцем. – Я с утра не выспался – у меня глаза болят.

Кошка не ответила. Насмешливо покосилась на меня, зевнула и принялась вылизывать мохнатое трёхцветное плечо.

Настойчиво, противно зазвенел телефон. Я машинально взял трубку. На другом конце молчали. Я слышал только тихое гудение и на секунду мне показалось, что это разговаривают со мной провода, растянутые на сотни километров над пустыми ночными полями и сонными деревнями. Я чётко представил, как они гудят, потрескивая, в тёмном звёздном небе, расчерчивая его на полосы. Им жутко одиноко в этом холодном мире, вот и звонят кому попало.

- Ну?! – не выдержал я.

- Ты не имеешь права так со мной поступать, - ответил тихий женский голос.

На секунду похолодел от шальной надежды – Алёна передумала и решила вернуться! Но это был не её голос!

- Э-э-э, - я мигом очнулся и начал лихорадочно соображать кто бы это мог быть. Пришла вдруг страшная мысль – это несчастная, влюбившаяся в меня студентка (были такие), которая сейчас выльет мне на голову водопад слёз и упрёков, обвиняя меня в жестокости неразделённой любви.

- После всего, что у нас было. После того, что ты говорил, - продолжал голос. – Я не знаю, как теперь ты будешь с этим жить.

- Ну-у, - я попытался вставить хоть слово, но голос раздражённо перебил меня. В нём была такая грусть, такая тоска, что я невольно посочувствовал его обладательнице.

- Всё было так прекрасно, мы же собирались пожениться. Это была чудесная неделя. И вдруг ты исчез. Не звонишь мне, не пишешь. Целый день. И как ты можешь, Леонид?

- Я не Леонид! – наконец почти выкрикнул я.

- Ну вот, теперь ещё и не Леонид, - с потрясающей женской логикой погрустнел голос. – Кто же ты?

- Девушка, я вас не знаю. Я не Леонид, и никогда им не был. И вообще, вы не туда попали.

- Вы уверенны? – голос из тоскующего стал удивлённым. – Этого не может быть.

- Может, - убеждённо сказал я. – Вот ваш Леонид где живёт?

- В Витебске.

- А я в Минске. Вы в Минск звоните.

- И вправду, - обрадовался голос. – Так чего же вы мне голову морочите столько времени.

- Я? – я задохнулся от возмущения. Но раздражённый девичий голосок, в котором не осталось и следа той томной грусти, уже повесил трубку.

- Ох уж эти женщины, - я сбросил телефон на пол и нервно потянулся к Мурке, которая даже не пошевелилась, привыкнув к моим выкрунтасам.

- Только ты меня любишь, - сказал я, уткнувшись лицом в тёплый мохнатый бок. – И то, потому что я тебе жрать даю.

Мурка не ответила. То ли потому, что не умела говорить. То ли потому что я был прав. То ли из-за своей древней, тысячелетней кошачьей мудрости.

В ванной затрещала и разгорелась лампочка. Она трещала уже третий месяц, но переставать не собиралась. Я испуганно вжал голову в плечи и бочком двинулся к умывальнику. «Бабахнет когда-нибудь, - лениво подумал я. – Полдома спалю своей проводкой. Вот смеху-то будет».

Кран тёк. Он тёк уже давно и на белой поверхности умывальника проступила рыжая ржавая дорожка. «Да, у меня руки не оттуда растут, - зло подумал я. – Да, на кухне два года косо висит полка. А я уже привык к её кособокости и привычно расставляю тарелки так, чтобы они не перевешивали. И ковровое покрытие в углу зала задралось – Мурка по весне когти точила. Надо прибить. Некогда мне. Слышите, - я погрозил в пустоту невидимым врагам, помыл руки, выключил трескучую лампочку и завалился на диван. Мурка, тарахтя, как трактор, устроилась рядом. Нужно было ещё поспать, чтобы окончательно прийти в себя, но спать мне не хотелось. В голову лезли неприятные приставучие мысли. Звонок неизвестной страдалицы выбил меня из колеи. И всколыхнул казалось бы давно забытые воспоминания. Трагедия у неё видите ли. А у меня не трагедия? У меня не драма жизни? Кто меня пожалеет кроме кошки? Я лежал и мучил сам себя, терзался жалостью к себе. Ворочался с боку на бок, и разбуженная Мурка раз за разом недовольно вонзала в меня коготки. Несколько раз я вставал, гремел на кухне чайником, пил воду стакан за стаканом. Но даже холодная вода не могла остудить мою разгорячённую душу. Сон подкрался незаметно. И был он какой-то сумбурный, непонятный, состоящий из хаоса обрывочных лихорадочных видений. И я даже обрадовался, когда громкий трезвон будильника вырвал меня из пучины очередного сонного безумия.

Я проснулся разбитым, усталым, с больной тяжёлой головой. И измученная моим дёрганьем Мурка, зло фыркнула на меня из кресла, в которое перебралась ещё час назад.

- И ты, Брут, - вздохнул я.

Так, пора вставать и начинать жить. За окном уже вечереет, а я ещё из дома не выходил. Для разнообразия следует завтра в отдел съездить. А то я там уже несколько дней не показывался.

И наступило утро следующего дня. Зашипела брошенная на сковородку яичница. Брызнула мне на руку колючим кипящим маслом. Кошка, почуяв запах еды, прилетела на кухню, задрала хвост, и начала с мявом тереться о мои ноги. Отрезал этой подлизе кусок колбасы.

- На, зараза! Как шипеть с утра, так мы гордые. А как жрать – так мы первые подбегаем.

Мурка не обратила на глупого хозяина никакого внимания. Она с урчанием вгрызлась в розовый ломтик. Я позавтракал, выпил противный остывающий кофе. Полчаса искал в шкафу более-менее чистую, не слишком помятую рубашку. Не нашёл и в скверном расположении духа вышел на улицу и сел в автобус. За окном замелькали зелёные бульвары, наполненные жизнью. Проспект, суетный и безумный муравейник большого столичного города. Люди, довольные жизнью и улыбающиеся навстречу новому дню.

Думаете, у меня поднялось настроение? Как бы не так. Мне его ещё и основательно подпортили. Один слегка подвыпивший пожилой мужичок с огромным грязным баулом не нашёл во всё автобусе другого места и со всего маху поставил этот баул мне на ногу. Мало того, что ощущение было не из приятных, ещё и чищенные с утра ботинки стали выглядеть так, как будто щётка не касалась их как минимум неделю. «Попадёт мне от моих дам-с, - со злостью подумал я. – Опять пилить будут, что перестал за собой следить. Мол, холостяки, одинокие мужчины, все такие. Как свиньи. Грязные, небритые, вечно голодные. Ну и пусть! Я-то знаю, что я не такой».

Толкнув обитую дерматином дверь, я вошёл в комнату, в которой последние десять лет я проводил большую часть своего рабочего времени. В углу возвышался гордость отдела – пыльный полузасохший фикус в деревянной кадке. Его жалели, но периодически добивали, выливая под корни остатки вчерашнего кофе, и ковыряясь в земле спичками – для «рыхления». Но, несмотря на все издевательства, он упрямо цеплялся за жизнь, отдавая тлению и смерти лист за листом, по весне выпускал новые ростки, которые тут же засыхали. Фикус рос изо всех сил, и пока сдаваться не собирался.

Под фикусом сидела старший преподаватель и мой непосредственный начальник Варвара Степановна – благовоспитанная дама бальзаковского возраста с благородной сединой в волосах, уложенных в сложную причёску, и, стуча спицами, над очередным вязанием, громко рассказывала:

- Огурцы я солю обязательно с перчиком. Так получается гораздо вкуснее, а если добавить пару листьев чёрной смородины – вообще пальчики оближешь.

Варвара Степановна была неизменна, как фикус и крепка, как советская власть в шестидесятые. К чести этой благовоспитанной дамы, следует сказать, что она сквозь пальцы смотрела на мои многочисленные отлучки, и с готовностью подменяла меня на лекциях и практических занятиях, когда я, очертя голову, бросался в очередную экспедиционную авантюру. Кроме того, она защищала меня от многочисленного женского сообщества нашего института, старавшегося то ли заманить меня в семейные сети, то ли отдать на растерзание своим перезревшим в девичестве дочерям. Свои дети у Варвары Степановны давно выросли и уехали куда-то за границу. Поэтому весь свой нерастраченные материнский инстинкт она отдавала мне и фикусу. Фикусу доставалось больше. Вот он и сох.

Начальницу благоговейно слушала Елизавета Петровна – первый зам Варвары Степановны и второй мой начальник. Милая домашняя женщина, не стесняющаяся своей полноты, и умеющая преподать её как достоинство. Рядом с сухощавой, аристократически подтянутой Варварой Степановной, так и хотелось назвать Елизавету Петровну «мамашей» или даже «бабушкой». Она и была бабушкой своих многочисленных внуков, которых сбросили на неё трое детей, зарабатывающих деньги в разных концах света.

Были в отделе ещё три человека. Миловидная, но сильно накрашенная и блондинистая секретарша Лидочка, поминутно вздыхающая и не сводящая взгляда с огромной фотографии Джорджа Клуни, прилепленной у неё над столом. Сердитая старушка-уборщица тётя Глаша, не стесняющаяся сгонять нас с рабочих мест, когда ей приспичивало вытереть пыль со стола, постоянно ворчащая и недовольная, но в душе очень добрая. Где-то очень глубоко в душе. И великовозрастный лоботряс-курьер Витька, давно существующий в нашем отделе в качестве мебели, потому что несмотря на то, что по штату курьер нам полагался, перевозить ему последние лет пять было нечего. Витька занимался тем, что поминутно курил в туалете, малевал на клочках бумаги смешные рожицы, дремал и игрался в какие-то игры на мобильном телефоне. В прошлом году он весьма успешно закосил от армии, и очень этим гордился. В тайне он презирал меня и считал себя гораздо умнее. Уж он-то только за большие деньги стал бы носиться по лесам и болотам в поисках каких-то неведомых сокровищ. Приключенческая жилка в нашем Гермесе отсутствовала напрочь.

Я поздоровался со всеми и уселся за свой стол, до потолка заваленный папками и бумагами. Когда-нибудь археологи будущего найдут в толстом слое осадочных пород останки моего стола и воздвигнут памятник самому неряшливому человеку на земле. Я умудрялся потерять в бумажном хаосе самые важные документы, студенческие зачётки и счета за квартиру. У меня никогда не хватало времени на разборку всего этого хлама. И никогда не хватит. Я со вздохом сдвинул папки в сторону, освобождая себе крошечный клочок жизненного пространства.

В дверь робко постучали. Так могут стучать только студенты, прогулявшие последние пять пар перед зачётом и трясущиеся в предвкушении неуда, который они честно заслужили. За долгие годы преподавательской практики я научился различать десятки видом стуков в дверь. Они бывают нахальные, настойчивые, робкие, настырные, деловые, стуки предлагающих взятку и стуки эту взятку бесцеремонно засовывающих в карман. А ещё бывают пинки в дверь и распахивание двери ногами. Очень может быть, что на пенсии я напишу книгу о стуках в дверь. Вот только разберу бумаги на столе, и напишу.

- Иван Павлович, здравствуйте! Можно?

Ну конечно! Кто же это ещё может быть! Анна Сергиенко и Наталья Малаховская – сладкая парочка третьекурсниц прогульщиц. Ночные клубы города они посещают гораздо чаще, чем родной Институт, многих учебников по основным предметам в глаза не видели, и даже не подозревают об их существовании, но упорно не теряют надежду получить заветный диплом просто так, на халяву, за красивые глазки. В конце каждого полугодия парочка оказывается в цейтноте. Накапливается огромное количество пропущенных занятий и не отработанных зачётов. И вот тогда-то для парочки начинается хождение по мукам, в полной мере открывающее их редкий театральный дар. Девочки явно выбрали не ту специальность. Институт культуры, или театральные училища потеряли в их лице ценные кадры. Перед преподавателем разыгрывается целый спектакль с вполне искренними слезами, заламыванием рук и жуткими рассказами о похоронах родных и близких, на которые девочкам непременно нужно было съездить. Следует отметить, что родня у девчонок многочисленная, часто болеющая и мрущая. Кроме того, они явно состоят в кровном родстве, потому что многочисленные тети, умирающие почти одновременно, требуют к своему смертному одру обеих подружек. За годы учёбы Сергиенко с Малаховской перехоронили небольшой городской посёлок, но до третьего курса добрались. По секрету скажу вам, что я начал составлять список и родословное древо павших в битве с учёбой родственников девочек, в надежде подловить их на несоответствии информации, но к чести подружек нужно сказать, что их фантазия была неиссякаема. Родственники ни разу не повторились. По крайней мере, до тех пор, пока я не потерял бумажку со списком в бумажном хаосе своего стола.

- Иван Павлович, вы не поверите!

- Поверю, Анна, поверю. Ты бываешь на редкость убедительна.

- Моя бедная тётя. Она так болела, - душераздирающий всхлип и робкая слезинка, прокладывающая путь первопроходца по нежной девичьей щеке.

- И чем же она болела? – живо интересуюсь я.

- О-о, у неё был хронический гастрит, переходящий в дуоденит и прободную язву двенадцатиперстной кишки.

Девчонок явно подковали подружки из медицинского училища. Смертельный диагноз прозвучал достаточно внушительно и правдоподобно.

- Бедная тётя. Она так мучилась. И перед смертью она захотела в последний раз увидеть свою единственную племянницу.

- И её единственную самую лучшую подругу, - вставила Малаховская.

- Да, и подругу. Увидеть и проститься навеки.

- Так вот где вы были последние несколько дней. А я-то думал, что во всём виноват ночной клуб «Окоп», объявивший неделю льготных билетов для девушек-студенток.

- Как вы могли подумать, Иван Павлович! – хором запротестовали подружки. – В такой тяжёлый для нас период жизни и учёбы, разве мы можем думать о чем-нибудь, кроме зачётов.

- Действительно, не можете.

- Поэтому мы просим, просто умоляем вас. В память о нашей горячо любимой тёте, поставить нам зачёт несмотря на наши пропуски.

- Ну, если только в память о вашей любимой тёте. Давайте зачётки.

Как только за малолетними аферистками закрылась дверь, Лидочка с осуждением уставилась на меня.

- Что? – я сегодня был не дурак поругаться, поэтому с вызовом уставился на секретаршу. Ну, Джордж, держись!

- Иван Павлович, вы же отлично знаете, что они вам нагло врали.

- Не нагло, Лидочка. Отнюдь не нагло. А очень даже правдоподобно и талантливо. А таланты нужно поощрять. Хотя бы выставляя им зачёты.

- Но это же несправедливо!

- А жизнь вообще несправедливая штука. А если честно, Лидочка, вы представляете себе Сергиенко в лесу с буром в руках? Или Малаховскую в телогрейке, посреди болота, с пробой грунтовых вод? Нет? Вот и я не представляю. Подобные девушки получают наше образование не для того, чтобы совершить переворот в науке или открыть новое месторождение полезных ископаемых. Они пришли в Институт повеселиться, пожить студенческой жизнью и удачно выйти замуж. Став домохозяйками, они помесят над каминной полкой диплом нашего института, и будут до старости им гордиться, упрекая мужа в том, каких бы высот они могли достичь, если бы не вышли за него замуж, и, играя на чувстве вины, требовать себе новую норковую шубку. Диплом над каминной полкой – это их мечта. Их розовый сон. А я не хочу портить людям мечту.

- И всё-таки вы не правы! Они сыграли тут свою комедию и ушли, посмеиваясь над вами и считая вас дураком.

- Ну что вы! Они так же хорошо знают, что я ни капельки им не поверил. Но они отлично сыграли. Грех было не вознаградить столь совершенную игру. А насчёт того, считают ли меня студенты дураком – так для этого не нужно очень сильно стараться. Нужно только постоянно ставить себя высоко над ними, на недосягаемую высоту. И даже если вы семи пядей во лбу – вас сочтут дураком – не увидят на столь далёком расстоянии ваш ум. Будьте ближе к народу, Лидочка, и вас не сочтут глупым.

- Перестаньте смущать нашу девочку, Иван Павлович, - вступилась за секретаршу Елизавета Петровна. Зачем забивать ей голову вашими педагогическими премудростями. Всё равно она права в одном- ваши девчонки лентяйки, и давно следовало бы отчислить их из института.

- Они безобидны. Поэтому – пусть учатся.

- Вы правы, пусть уж дотянут, - согласилась со мной Варвара Степановна.

- Иван Павлович, вы меня извините, - сказала Елизавета Петровна. – Но я забыла вам передать – вам вчера звонили из какого-то отдела с серьёзным длинным названием. Я запамятовала, но вы, наверное, знаете. Они сказали, что вам необходимо явиться насчёт экспедиции в Зону.

- Явиться?! Когда?

- Сегодня. Они не уточняли время. В кабинет номер пятьдесят.

Я чуть не подпрыгнул от радости. Месяц назад я подал заявку на экспедицию, и уж совсем отчаялся, уверив себя, что моё прошение было благополучно похоронено среди сотен таких же бумаг под сукном на столе какого-то важного начальника. И вот – известие о том, что меня не забыли.

- Варвара Степановна! – застонал я.

- Конечно, конечно, - кивнула начальница. – Я всё понимаю, Иван Павлович. Идите, конечно. Только причешитесь, а то неудобно в организацию с растрёпанной причёской.

Все-таки, я её люблю, хоть она и ведёт себя, как воспитательница детского сада среди сопливых пятилеток.

Организация, решавшая мою судьбу, располагалась в другом конце города, поэтому я примчался туда, высунув от усердия язык, изрядно вспотев и окончательно растеряв презентабельный вид. У двери из тёмного благородного дерева дежурила за конторкой старушка-вахтёрша, недовольно смерившая меня презрительным взглядом с головы до ног. Наверх вели мраморные ступени с латунными петлями для ковра и гладкими лакированными перилами. В длиннющих коридорах маялись полупрозрачные тени-люди, потерявшие здоровье в очередях перед кабинетами. У каждого из них была в руках папочка с документами. И они цеплялись за эти папочки, словно утопающий, за кирпич. Тени провожали меня затравленными взглядами, а я шел не оборачиваясь, чувствуя себя Орфеем в царстве Аида. Вот и заветная дверь. И перед ней никого нет. Наскоро уложив пятернёй торчавшие в разные стороны волосы, я решительно шагнул в двери пятидесятого кабинета.

В кожаном директорском кресле сидел лысый полноватый мужичок в огромных очках в черепаховой оправе и что-то быстро строчил золочёным пером на рваном клочке бумаги. Я вежливо кашлянул, лысый недовольно сморщился, оторвался от своего увлекательного занятия и поднял голову.

Мы с минуту смотрели друг на друга, и бог знает что творилось в его голове, но я перебрал в памяти все официальные фразы, мучительно пытаясь начать разговор. Лысый сдвинул на нос черепаховые очки, отложил перо и тоскливо вздохнул. В наступившей после шороха и скрипа пера по бумаге тишине, отчётливо затикали на стене неуклюжие уродливые часы.

- Ну? – недовольно спросил лысый.

Я перевёл взгляд со стены на полированную столешницу и с усилием проглотил застрявший в горле сухой комок. Да чего я в конце концов? Это же не первый чиновничий кабинет.

- Здравствуйте. Мы из Института. Звонили вам насчёт пропуска в Зону.

- И?- лысый видимо решил разговаривать со мной коротко, словно в отместку за то, что я оторвал его от важного дела – черканья пером в обрывке тетрадного листка. Хрипло зашумели часы – уродливое до невозможности создание несчастных китайских беженцев, корявое, как вся наша жизнь. Пять часов – подумалось мне. А я с утра ещё не ел.

А потом я убеждал это тупое нечеловеческое лицо. Всхлипывал, чуть ли не на коленях ползал. Показывал свою затасканную папку, наши расчёты. Да ему было наплевать. Я зря старался. Лысый думал о чём-то своём. Наверное, мыслями он был уже дома, на кухне. Жрал толстый бифштекс с неизменной рюмкой водки, похлопывал неимоверных размеров жену в бигудях по горообразной заднице, и предвкушал вечернюю серию какого-нибудь пережёванного американского сериала для Даунов, щедро пересыпанную получасовыми блоками рекламы. Простите, за грубость, но я не могу про это иначе говорить.

Наконец он остановил мои излияния одним взмахом руки, подышал на печать и шлёпнул её поверх всех моих расчетов. «Отказать». Всё это не произнося не слова. Зачем ему было со мной разговаривать. Кто я для него.

Мучительно захотелось заорать и стукнуть эту сволочь по лысине стулом. Но я сдержался. Не знаю как, но до смертоубийства дело не дошло. Я вылетел в коридор и хлопнул папкой о пол.

И всё. Меня, словно нашкодившего котенка, взяли за шиворот и выкинули за дверь. Ещё и пинка под зад дали. Дверь глухо стукнула, отрезая все надежды. Признаюсь, у меня опустились руки. Бюрократическая стена из равнодушных туповатых «лиц?» показалась мне совершенно непробиваемой. Ноги мои подкосились, и я сполз в кресло, украшавшее рваным протёртым многочисленными штанами просителей, дермантином безжизненный чиновничий коридор.

- Что, совсем плохо? – рядом со мной незаметно, как чертик из табакерки возник невысокий лысоватый старичок в испачканном мелом пиджаке. На секунду мне захотелось возмутиться, шарахнуть папкой по его блестящей лысине и закричать: «Какое вам дело?!» Но уже через мгновение это желание умерло, сменившись безразличием и апатией. Я неопределённо махнул рукой и прикрыл глаза.

- Значит совсем, - сделал вывод старичок и начал копаться в кармане, извлекая на свет и внимательно разглядывая какие-то обрывки, смятые клочки, пробитые трамвайные талоны, поломанный карандаш, колпачок от шариковой ручки и ещё многочисленные артефакты своей неряшливости. Наконец он выудил крошечный блокнотик, исчерканный вдоль и поперёк, и ухмыльнувшись, панибратски толкнул меня локтём:

- Записывайте: Брюсов Сергей Владимирович. Замзавхозсек. Кабинет номер три. Обратитесь к нему. Брюсов, пожалуй, единственный здесь человек, кто хоть что-то делает, и который захочет, может быть, хоть чем-нибудь вам помочь.

Старичок исчез так же внезапно, как и появился. А у меня вдруг зародилась надежда. Брюсов, Маяковский, Есенин, какая разница. Лишь бы помог. Лишь бы вытянул меня из этого бюрократического болота. Я взглянул на часы - у меня в запасе ещё минут сорок – и рысцой двинулся вдоль коридора, в поисках третьего кабинета. Вот она – очередная ничем не привлекательная дверь заклейменная бронзовой, тускло поблёскивающей цифрой «три». Очереди не было. Да и не странно. В такой час почти все просители, отчаявшись, уже разошлись по домам, и только такие горемыки, как я всё ещё шатались по коридорам, подобные приведениям, и оглашали кабинеты отчаянными воплями и помощи. Я уже совсем набрался храбрости, и протянул руку, чтобы постучать, как дверь сама открылась и оттуда, широко улыбаясь, вышел высокий смуглый брюнет в чёрном кашемировом пальто, безупречном, ослепительно белом кашне и демократических голубых джинсах. Было в нём что-то от белогвардейского офицера. Этакого отдохнувшего под крымским солнцем поручика или корнета.

Брюнет чуть не столкнулся со мной, но тут же отступил, извинился, обдавая меня запахом хорошего коньяка и дорогого одеколона.

- Вы ко мне? – был он какой-то необычный, настолько отличался от всех этих неприятных серых чиновников, лицо его показалось мне настолько человеческим, что я прямо в коридоре, у двери, вывалил на него все свои проблемы.

Брюсов слушал молча, внимательно. Говорил я минут двадцать, но за это время он ни разу не посмотрел на часы, ни разу не перебил меня, хотя его рабочий день неумолимо катился к концу. Мы, наверное, достаточно странно смотрелись, но к счастью в коридоре кроме сонной уборщицы никого не было. А она не обратила на нас внимания, меланхолично продолжая шорхать грязной тряпкой по линолеуму пола.

Наконец я выдохся и замолчал, обречённо уставившись куда-то в район холёного бритого подбородка. Я ждал его ответа, как осуждённый на смерть ждёт своего последнего утра.

- Так, очень интересно, - Брюсов прервал театральную паузу, зубами стянул кожаную перчатку и записал что-то в появившийся из кармана элегантный блокнот. Этот человек определённо начинал меня восхищать. Если бы он сейчас вытянул из второго кармана длинноствольный дуэльный пистолет, или на худой конец чёрный маузер и отправился со мной по кабинетам, оружием требовать у своих коллег моё разрешение, я бы, честное слово, не удивился.

- Давайте встретимся завтра в более приватной обстановке. Признаюсь, ваша идея чрезвычайно заинтересовала меня, но нужно обсудить ещё кое-какие детали. Хотелось бы поподробнее, знаете ли. Вот вам мой адрес, - Брюсов оторвал от блокнота листок и протянул его мне. – Вы завтра не заняты?

- Нет, не занят.

- Тогда вечером, часов в семь. Вас устроит?

- Конечно, - я механически протянул благодетелю руку и он, попрощавшись со мной, зашагал к выходу.

Вот это удача! Такого, признаться, я совсем не ожидал. После стольких пинков мне наконец-то достался думающий и заинтересованный моим делом человек. Причём заинтересованный настолько, что пригласил меня к себе домой.

Автор - Павел Гушинец (Доктор Лобанов)
Группа Павла Гушинца Вконтакте

Ваш лайк и комментарий - это оценка наших усилий. Вам не сложно, а авторам приятно :-).

И подписывайтесь на наш канал, здесь каждый день выходят новые авторские рассказы и сказки.