За землю родную, за поле и лес

13.07.2018

Колокольчик

- Колокольчик, Колокольчик? – детская головка заглянула за печь.

- Ау.
- Да здеся я, здеся,− недовольно пробурчало из угла, − вот непоседа, пошто не спишь?
- Мне скучно, − малышка пыталась рассмотреть кого-то в темноте, − мама уснула, а я сразу к тебе в гости, соскучилась за день.
- Соскучилась она, − раздалось кряхтенье и почёсывание, − у всех дети, как дети, спят по ночам, играют днём, не видят никого.
- А я вижу, − девочка тихо рассмеялась, − я тебя всегда видела, а мама и папа не верят.

- И правильно делают, что не верят, это что же будет, коль люди нас видеть начнут, − в углу зашуршало, и на дорожку лунного света выполз маленький мужичок в лапоточках, подпоясанной верёвкой рубахе, накинутом на плечи тулупчике и умопомрачительной шапке, расшитой узорами и бисером, − привет, Машенька.
- Привет, Колокольчик! – девочка обняла своего друга.
- Кузьма я, сколько раз тебе говорить, − беззлобно буркнул Домовой.
- А для меня ты Колокольчик, добрый и очень хороший. У тебя такая красивая шапка, можно примерить?

- В самый раз тебе будет, − усмехнулся он, глядя, как малышка пытается рассмотреть себя в крохотном зеркальце, − подарок Деда Мороза.
- Настоящего? – синие глазёнки удивлённо распахнулись.
- А ты как думала, самого настоящего, он тебе привет передавал, наказал ждать подарка на Новый год.
- Ой, как здорово! – Машенька тихо захлопала в ладошки и чмокнула Домового в щёку.
- Но только обещай, что будешь слушать маму, − Кузьма постарался сделать строгий взгляд, но это не получилось, да и разве можно иначе, как с любовью смотреть на белокурое чудо, старательно пытавшееся уместиться за печкой.

- Обещаю, − прошептала девочка, − а знаешь, моя мама сегодня плакала весь день, тетя Света, соседка, говорила, что нам принесли «похоронку». Я видела тот листок, но на нём написано «Извещение», это что, Колокольчик?
- Это извещение твоей маме и тебе, что ваш папа жив и здравствует, − отвернувшись к печной стене, прошептал Домовой, − мама твоя плакала от радости. И тетю Свету поменьше слушай, она сама не понимает, что говорит.
- А правду говорят, что скоро немцы к нам придут?
- Не знаю, малышка, то мне неведомо, нам, домовым, не след на улицу выходить.
- Почему? Бедненький, − девочка ласково погладила друга по густой шевелюре, − там так здорово.

- Знаю, Машенька, знаю, − грустно улыбнулся Кузьма, − ты своей маме скажи, уходить вам отсель надобно, прямо с утра и уходить.
- Ты нас выгоняешь? – из глаз покатились две грустные слезинки.
- Что ж ты какое говоришь, маленькая, − Домовой неловко обнял ребёнка, − переживаю я за вас, за дом не волнуйтесь, я с ним останусь, поди, справлюсь, присмотрю за порядком.

- А если мы не уйдём, ты останешься со мной?
- Конечно, я всегда буду с тобой, я же твой Колокольчик, а таперича беги спать и больше босой не ходи, простудишься, − Кузьма ласково подтолкнул девочку.
- Обещаю, − малышка нехотя сняла шапку и протянула своему другу.
- Бери себе, Дед Мороз мне так и сказал, коль Машеньке понравится, пусть носит, − Домовой улыбнулся.

- Спасибо! – от нахлынувших эмоций девочка тихо взвизгнула.
- Носи на здоровье, ну всё, беги.
- Ой, я забыла спросить, − ребёнок повернулся к другу, − тётя Света говорила, что Домовой может убить свой дом, это правда?
- Я тебе говорил, не слушать её, − Кузьма вздохнул и продолжил, − ежели дому беда грозит, али в нём люди лихие поселятся, мы можем их наказать, а таперича быстро спать.
- Спокойной ночи, − девочка мышкой шмыгнула из-за печи.
- И тебе спокойной, − Домовой задумчиво посмотрел вслед.
***

Кузьма вздрогнул и проснулся. В доме слышалась незнакомая речь, грохот сапог и лязг оружия.
- Машенька? – тихо прошептал Домовой, − ау?
В ответ звучали только пьяные крики: кроме незваных гостей в доме не было никого.

- Значит, ушли, − он грустно улыбнулся, − жаль только, что не попрощались, но ничего, я дождусь, а покамест буду присматривать за домом, чтобы эти поганцы делов не наделали. Ну-ка, посмотрим, что они творят.
Кузьма осторожно выглянул из-за печи: за столом, заставленным бутылками, сидело несколько мужчин в непривычной серой форме, возле двери крутился ещё один за странным металлическим ящиком. Прижимая к уху трубку, он что-то подкручивал и, судя по всему, разговаривал с кем-то, передавая команды.
- Всё загадили сапожищами своими, − буркнул Домовой, оглядывая комнату, − вон и шапка на полу лежит, ну рази ж так можно?

Что? Шапка?
Он присмотрелся и вздрогнул: на полу, валялся растоптанный, расшитый умопомрачительными узорами недавний подарок, весь в грязи и раздавленном бисере.
- Батюшки – светы, это что ж такое деется, где вы подевались-то, − Кузьма лихорадочно засуетился за печью,− Машенька, ау, отзовись!
Но тихий шёпот хозяина дома заглушался всё более громкими пьяными воплями.
- Может, на улицу убегли? Проверить надобно, выйти, так увидят же иноземцы проклятые.

Неожиданно на улице раздался женский вскрик и сухой щелчок. Домовому показалось, что через секунду он услышал приглушённый детский вопль, прерванный вторым таким же щелчком.
- Что ж вы творите, нелюди, − Кузьма зажмурился и шагнул вперёд.

Пьяные гитлеровцы разом замолчали, увидев, как из-за печи, сощурившись, вышел маленький мужичок в лапоточках, подпоясанной простой верёвкой рубахе и накинутом на плечи тулупчике. Не обращая внимания на ошарашенные взгляды, он подошел к вытаращившемуся радисту и буркнул:
- Отворяй, погань иноземная.

Подчиняясь непонятному приказу, гитлеровец вскочил и открыл дверь. Домовой нерешительно замер, а затем с закрытыми глазами сделал первый робкий шаг. Ему казалось, что он движется сквозь густое месиво, словно какая-то сила не пускала, напоминая о том, где его место, а, может, оберегая от того, что ждало в нескольких шагах от дома. Решившись, он открыл глаза и замер: недалеко от порога…

- Машенька, что же ты творишь такое, а? – изо всех сил преодолевая страх и густой, как кисель воздух, Кузьма двигался вперед, − ты пошто босая, я же говорил тебе, беречься надобно, простудишься ведь, вон ноженьки как побелели-то. И не лежи на сырой земле, чай, сентябрь на улице, землица холодная. Ручки, поди, тоже стынут.
- Машенька, − Домовой, наконец, дошёл и заботливо укрыл девочку тулупчиком, − ты что это молчишь, не узнаешь, это же я, твой Колокольчик. Девочка моя, поднимайся, пойдём в дом, я тебе и ноженьки, и ручки разотру, чайку заварю малинового, ты у меня быстро согреешься. Машенька, вставай, вставай, ещё и на мокрое легла…

Кузьма осёкся, с ужасом глядя на медленно вытекающую красную лужицу.

- Машенька, − он посмотрел в широко открытые синие глазёнки, − да пошто вы не убёгли-то, я ж говорил, ай ты Господи, что наделали нелюди проклятущие, Машенька, ты хоть посмотри на меня, а за шапку не переживай, я тебе и десять таких принесу, ты только вставай, слышишь, девочка моя, вставай….
- Машенькаааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааа!

Резкий порыв ветра зашатал дом, со скрипом рухнула печная труба, печально прозвенев, из окон повылетали стекла. Домовой почувствовал, что ему стало тяжело дышать, а по лицу, скрываясь в густой бороде, потекли горячие струйки.
- Я всегда буду с тобой, Машенька, всегда, − с трудом прошептал он.

Гитлеровцы, что-то выкрикивая, лихорадочно повыскакивали из-за стола. С ненавистью глядя на пьяные рожи, высунувшиеся в пустые оконные проёмы, Кузьма, подняв руки вверх, прокричал:
- Я убиваю себя!

Прогремел гром, треск ломаемого дерева заглушал крики и вопли ужаса. Яркая молния ударила в крышу, раздуваемое порывами ветра, взметнулось огромное пламя, нестерпимый гул нарастал, и вдруг наступила тишина: на месте дома осталось только выжженное пятно, исчезло всё – и расшитая немыслимыми узорами шапка, и грязные сапоги, посмевшие её растоптать.
***

Тихое деревенское кладбище. На крохотном могильном холмике каждую весну у изголовья вырастает один единственный цветок: ярко синий колокольчик. Он стоит, не шевелясь, его не беспокоит ветер, ему не досаждают птицы, с весны по осень, каждый день и ночь по нему катятся капельки росы, похожие на маленькие слезинки.
«Я всегда буду с тобой, Машенька, всегда».

Два василька

- Ложись, - лейтенант выскочил из-за камня, - ложись, дурак!
Схватив за руку стоявшего на краю воронки мальчонку, он скатился вниз.
- Совсем с головой рассорился? – он прикрыл собой ребёнка и продолжил, - ты как здесь оказался? Не ранен?

- Пустите, дяденька, мне домой надо, - малыш попытался вырваться.
- Я тебе сейчас сниму штаны и всыплю, домой ему надо, - офицер рассвирепел не на шутку, - жить надоело? Не видишь, здесь стреляют.
Раздался свист снаряда.
- Пустите!
- Замри!

Прогремел взрыв. Лейтенант почувствовал, как горячие струйки потекли по голове, зазвенело в ушах.
«Зацепило».
- Пустите!
- Отпущу, если пообещаешь, что без моего разрешения из воронки и носа не высунешь.
- Обещаю, только пустите.

Со стоном откатившись в сторону, сквозь пелену в глазах он посмотрел на неожиданно появившегося ребёнка: ничего необычного, чумазое личико, грязная потрёпанная одежонка и порванная котомка через плечо, малолетний бродяжка, выделялись только глаза – большие и ярко – синие, как два василька.
«Явно один, родителей убило, вот и мыкается, бедолага».
- Дяденька, на вас кровь, вас ранило? – малыш заботливо посмотрел в лицо.
- Задело маленько, ничего страшного, - но улыбка получилась вымученной и далась с трудом, - есть хочешь?
- Хочу.

- Возьми, - офицер с трудом порылся в сумке и вытащил немного засохшую краюху хлеба, - больше ничего нет, извини, пятый день идем - звать-то тебя как?
- Ванюша, - малыш впился зубами в горбушку, - Ванюша Полевичок.
- А меня Василий, рад знакомству, - кивнул лейтенант и прислушался, - вроде стихло, скоро опять начнут, так что давай, доедай и как я скажу, пулей лети в сторону леса, понял?
- А вы?
- А я останусь здесь, сам видишь, ранен, а если что – тебя прикрою, патроны ещё есть, - Василий подмигнул.

- Добрый вы какой, от смерти спасли, накормили, с чего бы это вдруг? – синие глаза недоверчиво сощурились.
- Ты говоришь как старый дед, - хмыкнул офицер.
- А я и есть старый дед, - в свою очередь хмыкнул ребёнок, - Ванюша Полевичок, дух полевой, хорошего человека награжу, плохого – накажу. Не слыхал разве?

- Эк тебя напугало взрывом – то, - рассмеялся было, но тут же схватился за голову лейтенант, - а я в духов не верю, атеист по убеждениям.
- Атеист, - протянул ребёнок, - не слыхал обо мне, значит, ну да ладно, хороший ты человек, мало таких, поэтому отблагодарить тебя я обязан, вот только не знаю, понравится ли мой подарок.

- Жаль, врача нет, - Василий с сочувствием посмотрел на малыша, - контузило тебя Ванька, но держись, пройдет. За подарок спасибо, только не понадобится он уже мне, сам видишь, а вот это тебе на память, держи.

Лейтенант снял с головы выгоревшую, в свежих пятнах крови пилотку и протянул своему новому знакомому:
- Носи на здоровье, и живи, Ваня, понял, живи. Немца мы прогоним, рано или поздно, но прогоним, а ты живи за нас всех, долго и счастливо.
- Спасибо на добром слове, жаль только, что не веришь, - пацанёнок с тяжёлым вздохом надел пилотку, - но на то твоя воля, а вот мой подарок. Слушай. Перед оврагом примерно в шаге друг от друга растут два василька, ты их увидишь, других цветов нет, там вся земля вокруг выгорела. Так вот, между ними мина, противопехотная, позавчера поставили.

- Только не вздумай туда топать, ещё подорвёшься, да и немцы в той стороне, - лейтенант заволновался, - ты уходи, Ваня, отсюда, через лес, там проще будет спрятаться. Как дам команду – беги, понял? Я стану стрелять и, даст Бог, тебя не заметят.
- Спасибо, Василий, но за меня не беспокойся, - синие глаза не по - детски серьёзно посмотрели на офицера, - спасибо тебе и прощай.
Поправив пилотку, в два прыжка ребёнок взлетел на край воронки:
- Помни о моём подарке и вставай, слышишь…

***
- Вставай, - в бок что-то сильно ударило.
Лейтенант со стоном открыл глаза – немцы, двое.
- Выспался? – они расхохотались.
- Йоган, да это офицер, - гитлеровец внимательно посмотрел на ярко – зелёные кубики в петлицах.
- Значит, устроим веселье, - рассмеялся второй, и ещё раз ткнул сапогом в бок, - вставай, пошли.

С трудом поднявшись, подталкиваемый прикладами, Василий выполз из воронки и огляделся: никого, только впереди у оврага понуро стояли несколько солдат под охраной троих немцев.
- Вперёд.

Каждый шаг давался с большим трудом, в голове гудело, перед глазами колыхалась пелена.
«А где Ванька? Неужели привиделось?»
Лейтенант потрогал голову – пилотки не было.
«Значит, был пацан, убежал, молодец», - он улыбнулся.
- Весело стало? – с неожиданной злостью гитлеровец ударил в спину, Василий со стоном упал.
- Вставай, - опять удар в бок.

Поднявшись, лейтенант увидел перед оврагом своих солдат, шестеро, все раненые, со связанными руками, а между ними и конвоирами сияли два ярко-синих пятнышка.
«И они здесь уцелели? Светятся, как глаза у Вани», - улыбнулся офицер.

Следующий толчок в спину он даже не почувствовал: в голове сладко зазвенели колокольчики, а взбешенные смеющимся пленным, гитлеровцы ударами сапог вымещали на нём всё: злость за этот страшный бой, в котором они чудом выжили, ярость за то, что от роты едва ли остался взвод, страх перед этими ненормальными русскими, которые не умеют сдаваться и смеются перед смертью.
- Тащи к остальным, - Василий почувствовал, как кто-то поволок его за ноги, - ставь на колени, впереди ставь, офицер всё-таки, - раздался смех.
- Прощайте, товарищ лейтенант, - раздалось за спиной.

Он опустил голову: перед ним примерно в шаге друг от друга покачивались два василька.
«Помни о моём подарке и вставай, слышишь» - прозвенел в ушах звонкий детский голосок.
- Мужики, - прошептал офицер, - на счёт три прыгайте в овраг. И прощайте.
- Приготовиться! - заклацали затворы винтовок.
- Раз, два….
- Три! – лейтенант вскочил и со всей силы ударил ногой между цветов.

Прогремел взрыв…
«Не обманул, малыш».
Мутнеющий взгляд встретился с не по-детски серьёзными ярко - синие глазами, полными слёз - среди валяющихся тел немцев стоял его Ванька.
«Спасибо за подарок» - мертвеющие губы попытались улыбнуться. Последнее, что Василий увидел, был вытянувшийся, как на параде, ребёнок и крепко сжатая детская ладошка, приставленная к выгоревшей, в кровавых пятнах пилотке.

Дом-Доманя

- Хозяин-батюшка, сударь-домовой.
- Меня полюби да пожалуй,
- Мое добро береги, Мою скотину береги.
- Мое угощение прими

Пожилая женщина, низко поклонившись, поставила в закуток тарелку, на которой лежало нехитрое угощение.
- Что ты бормочешь, Василиса, - кряхтя, поднялся с лавки Игнат.
- Хозяина задобрить хочу, - ответила женщина, - в доме что-то неладное творится, не заметил?
- Да вижу, - вздохнул старик, - всю ночь то чугунки гремели, то заслонка хлопала. Может, просто озорничает?
- Никогда не такого было. Ну вот!
- Что еще?
- Не режет, я ж тебя просила наточить, – Василиса повернулась к мужу.
- Вечером еще,- усмехнулся Игнат.

Вместо ответа женщина протянула нож.
Старик несколько секунд с недоумением смотрел на тупое лезвие:
- Вчера еще как бритва был. Что за чертовщина?
- Кто знает, только не к добру это, сердцем чую,- прошептала женщина и подошла к двери, - я к Ивановне на минуту.
- Мурзика не видала? - Игнат набросил на плечи старый китель и взял кисет.
- В хате не было, может, на чердаке?
- А чтоб тебя! - мужчина озадаченно смотрел на перемешанный с каким-то мусором табак, - я с тобой, у Никифора самосада возьму.
Старики подошли к двери и собрались уже выходить, как раздался звон: возле печи валялись осколки разбитой тарелки и нехитрое угощение.
- Что ж это творится-то, - перекрестилась Василиса.
***
- В чугунок с кашей золы кто-то насыпал, - жаловалась подруге Ивановна, - всю ночь посуда гремела, а под утро стул упал.
- Я грешным делом подумала, что Хозяин озорничает, поставила ему угощение, а тарелка возьми и упади, - добавила Василиса.
- И наш, видать, обиду затаил. Никифор мой с утра поднялся, все ноги в синяках.

- Страшно дома оставаться, а ну как упадет что на голову. Мы как выходили, дверь кто-то изнутри потянул.
- Выгоняет? – тихо спросила Ивановна и, посмотрев в сторону, неожиданно закричала, - Рыжий! Ты что делаешь, гад!

Пес на секунду замер, подняв порванное ухо, а затем вновь принялся остервенело рыть яму.
- Рыжий, я кому говорю. Сейчас возьму палку и…
- Погоди, - остановила подругу Василиса, - давно он так?
- С утра, - вздохнула Ивановна, - его прогонишь, отбежит и опять за свое.

Никифор говорил, что с утра Мурзик ваш из будки вылазил.
- Не может быть такого, - рассмеялась Василиса, - он к собаке в жизни не подойдет.
- И я так подумала, мало ли что моему с пьяных глаз привиделось. С утра, поди, где-то уже принял…
- Дура баба, - бросил самокрутку Никифор, - не пил я.

Игнат только хмыкнул, успокаивая друга.
- Ты еще скажи, что Мурзик с Рыжим беседы вел, о здоровье справлялся, о делах, - съязвила Ивановна.
- Сама посмотри, - неожиданно зло ответил муж.
- Батюшки-светы, - прошептала Василиса.

Подруга только молча перекрестилась, глядя как неизвестно откуда вынырнувший серый кот с белым пятном на голове бесстрашно уткнулся мордочкой в пса, который, позабыв о вековой вражде, казалось, что-то внимательно слушал.
- Мурзик, - тихо позвал Игнат, - иди ко мне, кыс-кыс-кыс.

Не обратив внимания на хозяина, кот сиганул через плетень и через минуту стоял во дворе напротив, где к нему тут же подбежал соседский пес.
- Что творится, а? – шепнул Никифор.
- Неладное, - женщины переглянулись, - может…

Их разговор был прерван жутким воем. Собаки подняли морды вверх и одновременно завыли так, что на головах зашевелились волосы.
Перепуганные жители выбегали на улицу, не понимая, что происходит: псы рвали цепи, скулили и выли, не подпуская к себе хозяев. Встревожено закудахтали куры, где-то тоскливо замычала корова.

И только Мурзик, сидя на заборе, внимательно смотрел Игнату прямо в глаза. Старику на минуту показалось, что он видит плачущую Василису, разбитые окна хаты, в которых отражались багровые лучи заходящего солнца, и себя, лежащего навзничь у крыльца.
- Пойдем, - он повернулся к жене, - собираться.
- Ты что задумал? - удивилась Василиса.
- Уходить надо, и остальным передайте, - он повернулся к Никифору, - не дадут нам здесь жизни. Мне когда-то еще дед рассказывал, что Хозяева могут заставить собак рыть ямы и выть. Это значит, что выгоняют нас из домов. В лесу переждем. Даст Бог, все уляжется.
- Рехнулся, дома бросить? – запричитала Ивановна.
- В старом бору есть родник. Ничего, всей деревней не страшно, - улыбнулся Игнат и повернулся к забору.
Ему показалось, что Мурзик одобрительно кивнул.
***
Деревня плакала, спорила и причитала. Кто-то грузил в телеги нехитрый домашний скарб, кто-то забивал окна. А кто-то, вытирая слезы, смотрел на родные жилища, словно прощаясь.

В то, что надо уходить, поверили все, от бывшего учителя Семена Олеговича, до его матери, столетней Меланьи, которая, тряся головой, шамкала сыну беззубым ртом:
- А пашматри, шабаки-то не воют, где хозяева уходить шабралися.
- Не просто так это все, - согласился тот, - давайте подсажу.
***
Летнее солнце медленно катилось на запад, освещая багровыми лучами непривычно тихую деревушку. Не было слышно лая, не визжала неугомонная детвора, не квохтали куры. Тишину нарушал лишь негромкий разговор, доносившийся из хаты Игната и Василисы.
- А я тебе говорю, уходи.
- Не могу.
- Сможешь, кто за ними присмотрит-то?
- Пойдем вместе.
- Нельзя, сразу поймут, что дело нечисто. Мы дом посторожим.
- Я помогу.
- А ну брысь. Сказано тебе – выгнали всех, надоели вы. И ты надоел, брысь!
- Да как же это, я же помогал вам, по всей деревне бегал, я думал, мы друзья, сколько всего было…
- Было да сплыло!
- Значит, обманули меня?
- И тебя, и людей, а ну пошел отсюда, иначе веником как…
Дверь тихо скрипнула, выпуская во двор обиженно мяукнувшего серого кота с белым пятном на голове.
***
- Нехорошо получилось, некрасиво, - он аккуратно смел осколки разбитой тарелки.
- А как иначе, - она взяла тряпку и стала протирать подоконники.
- Обидели мы их, сильно обидели.
- И перед Мурзиком неудобно, хороший кот, уважительный.
- Сама понимаешь, не могли по-другому.
- Не жалеешь?
- С тобой, моя ненаглядная, - Домовой обнял жену, - я и ни о чем не жалею.
Доманя смущенно улыбнулась:
- И я с тобой. А теперь – за работу?
- Негоже смерть беспорядком встречать, - он залихватски подмигнул и взялся за веник.
***
Затаившийся в густой кроне Мурзик с удивлением слушал веселый смех, разговоры и пение, доносившееся из хат. Которые, словно по волшебству, засияли тщательно вымытыми окнами и такой ослепительной чистотой внутри, что даже с улицы было видно, как светятся полы и свежепобеленные печи.

Обиженно мяукнув, кот спрыгнул с дерева и решительно направился к дому. В конце концов, он имеет право знать, почему и за что. Заглянув в окно, он увидел, как Домовой и Доманя, распевая задорные частушки, отплясывали возле печи. Их глаза светились такой любовью и таким счастьем, что Мурзик против воли улыбнулся.

Несколько минут он слушал о том, как две тарелки и метла ходили в гости к колодцу, да заблудились и попали в курятник, как старый крот сослепу посватался к полену, а еще невнятный гул.

Кот оглянулся – к деревне быстро приближалось огромное облако пыли, из которого доносились непонятные звуки и лязг. Через несколько минут на улице остановились два грузовика. Как горох, из кузовов посыпались солдаты.

Увидев Мурзика, гитлеровец прицелился и выстрелил. Товарищи, смеясь, наблюдали за тем, как перепуганное животное, уворачиваясь от несущихся за ним фонтанчиков пыли, скрылось за домом. С досадой опустив автомат, немец поднялся на крыльцо.
***
- Пора, - прислушалась Доманя.
Домовой посмотрел в окно и махнул рукой кому-то в ответ:
- Все успели и ждут.
Через несколько секунд дверь с грохотом распахнулась, и вошёл немец.
- Ноги вытирай, - не выдержал Домовой.

Гитлеровец внимательно посмотрел на сидящих за столом стариков, что-то буркнул и вышел, опять громко хлопнув дверью.
- Нелюдь, - Доманя взяла тряпку и тщательно вытерла грязные следы.
- Как думаешь, люди нас простят? - подошел к жене Домовой.
Вместо ответа она потянула носом и горько улыбнулась:
- Конечно, и Мурзик тоже. А даже если и нет, главное, что мы понимаем, зачем все это было. Мы исчезнем с домом, а новый дом без человеческих рук не построить.

Он согласно кивнул:
- И в нем поселятся новые Хозяева.
И улыбнувшись жене, Домовой галантно протянул руку:
- А теперь прошу.

Больше не обращая внимания ни на команды, доносившиеся с улицы, ни на запах бензина и нараставший гул пламени, Домовой и Доманя, Хозяева и Хранители этого дома и его обитателей, крепко обнявшись, медленно пошли к своему закутку у печи.

А где-то среди густой кроны, глядя на полыхающую деревню, тихо плакал серый кот с белым пятном на голове.

Лесная тайна

- Ну что ты раскричался. Вот же неугомонный, как только солнышко встает, сразу в крик. Мал поползень, а горласт.
- Ладно, ладно, не обижайся, и тебя с добрым утром.

Миновала ночь, и я обхожу свои владения, смотрю, что и как. Порядок всегда должен быть, лес – он ведь как дом, всё в нем душу имеет – и деревце, и цветок, и травиночка. Для того я здесь и поставлен с давних времен – беречь, присматривать, помогать, а коль нужда – то и защитить.

Ежели лихой человек в лес придёт с мыслями недобрыми, то собью с дороги, запутаю и отправлю к другу своему – Болотнику, он любит таких по трясине гонять всю ночь, комарами воспитывать, только и слыхать, как ойкают, бедолаги.

А уж под утро, как хозяин болотный натешится, то обратно в лес отпускает, а там и я дорожку покажу, чтобы шёл отсель и не вертался боле. Добрых же людей не трогаю. Грибников, грешен, пугаю иногда, но не со зла, натура у меня такая, скучно бывает, вот и развлекаюсь по стариковски. Ну а детишек – тех мы всем лесом оберегаем, они ж малые ещё да неразумные, смотришь на них – сердце радуется, пусть поиграют, здесь их души добром и любовью ко всему живому наполняются.

По вечерам, как солнышко заходит, собираемся мы на полянке тайной лесной, поговорить о новостях земных, о делишках наших. Кто мы? Знамо кто – духи лесные да полевые, болотные да небесные. Я, Леший, да Болотник с Водяным, Полевик иногда в гости заходит. Бывает, Берегини навещают. Много нас, с давних пор мы рядом с людьми живём, разное повидали, многое знаем и помним. Многое помним....

Очень многое.
И ежели ты, мил человек, придёшь в лес мой с открытым сердцем и с помыслами чистыми, да захочешь узнать самую главную тайну, которую я храню, просто стань возле деревца, распахни душу свою и откроется тебе дорога.

Поведу тебя по тропинке неприметной, мимо старого дуба, через полянку цветущую прямо к сосенкам. И коль ты внимателен будешь, то увидишь – сосенки те смолою без малого до земли покрыты.

Скрипом дерева привлеку внимание твое, повернёшь ты направо, сделаешь шагов несколько и остановишься на краю овражка небольшого. И удивишься – весь лес звуками полнится: сороки трещат, шелестят муравьишки, натужно гудят шмели и барабанят дятлы, а здесь – тишина. В овражке том ни одна травиночка не шелохнётся, ни одна букашка махонькая не пробежит.

Присядешь, вниз посмотришь, а тут я знак подам – блеснёт под ногами что-то, ты листву раздвинешь и возьмёшь петлицу, потускневшую, с двумя зелеными треугольниками.

А рядышком гильзу заметишь, от оружия иноземного, тогда задумаешься ты, сильно задумаешься. Послушаешь тишину лесную. Ещё раз на сосенки посмотришь внимательно и поймёшь, что это не живица это пахучая, а слезы леса, мои слезы, это плач наш, в смоле застывший. Да, мил человек, это то, что я храню уже много лет, и то, что открыто тебе.

Закрой глаза и вспомни вместе со мной…

Была большая и страшная война. В ту пору лето жарким выдалось, поля уродили знатно, сады скрипели от яблок и груш, а мой лес был полон грибов да ягод. Но некому их было собирать, не заходили грибники, не забегали детишки малые. Только солдаты, они шли каждый день, грязные, уставшие, в крови, они шли и шли, по одному, по двое, группами, они искали спасения от жаркого солнца, от смерти, они искали минутку отдыха. Они шли, не останавливаясь, иногда падали, иногда засыпали прямо посреди дороги.

В лесу я дал наказ строгий – воинов без нужды не беспокоить, помогать им всячески. Сам показывал, где родничок с водицей бьёт, какой тропкой тайной к трясинам пройти, а там уже Болотник выводил сквозь топи гибельные. Берегли мы их от силы вражеской, как могли, берегли. Ни один ратник не умер и не пропал во владениях моих, ни один не утонул в болоте комарином, всех спасли.

Потом долго никто к нам не заходил. Стихло всё. Но однажды утром… Лес наполнился грохотом, лязгом и дымом. Два вражьих бронетранспортёра, набитых чужими солдатами, а между ними – десяток наших бойцов, связанных друг с другом верёвками. Они все были в крови, босые, измученные и избитые. И все молодые. Совсем ещё пацанята. А головы седые.

Остановились у дуба старого. Высыпали из машин своих вороги иноземные и автоматами погнали пленных через полянку цветущую прямо к овражку, прямо к сосенкам. Старшим средь наших, видать, был боец с двумя зелёными треугольниками на петлицах. Со смехом вражины его первого и поставили у края, гавкая что-то радостно на языке своем непонятном. И остальных солдатиков рядом выстроили.

Они молча смотрели на палачей, и улыбались. Не было страха в их глазах, не просили они сохранить жизни свои молодые. Они смотрели, как победители, прямо в глаза убивцам, и не плакали. А я плакал, и сосенки заплакали вслед за мной.

Офицер махнул рукой, поднялись винтовки. Я закричал. Закричал так, что поднялся ветер, зашумел лес, и застонала землица, прощаясь с сынами своими геройскими. А они молча смотрели на смерть и улыбались. Только солдатик с зелёными треугольниками на петлицах тихо прошептал: «Прощайте, мужики».
И прогремел залп.
***
Хоронили их мы всем лесом. В тот год люди говорили, что сосны голыми стояли, без иголок. А это саван посмертный был для воинов наших, головы сложивших, родину защищая. Негоже ведь, чтобы герои лежали непогребёнными. Укрыли мы их сосновыми иголками пахучими, листьями дубовыми зелёными, вся живность лесная и болотная, большая и малая, несла к овражку травинки, цветочки, ветки и камушки.

С тех пор каждый день прихожу я сюда, к могилке братской воинов храбрых. В лучах солнышка поблескивает слегка потускневшая петлица с двумя зелёными треугольниками, а на сосенках выступают капли свежей смолы, капли нашей боли, капли нашей памяти.

Автор - Андрей Авдей 

Понравилось? Очень рад :-). Подписывайтесь на мой канал, каждый день вас ждут новые авторские рассказы и сказки.

Если вы хотите стать обладателем книги (разумеется, с автографом автора),

становитесь участником проекта, просто кликнув сюда