Монолог нервного человека

Это действительно отрывок, и чего в нем только не намешано.

Обнаружил фрагмент статьи о творчестве в ту пору еще живого Дэвида Аксельрода, отвергнутый мною по причине излишней литературности:

"Барышня-библиотекарь была в курсе моего интереса к американской культуре, предложив мне сборник Джеймса Болдуина. Я не отказался, зная, что при внимательном чтении в его прозе можно отыскать немало "контрабандных", прошедших сквозь цензуру, нюансов и сведений.

Барышня моего американизма не разделяла, Её идеалом была католическая Европа, западная, естественно. У неё был роман с дипломатом капстраны, за который её исключили из столичного вуза, и вот теперь она здесь, кокетничает со мной на улице Матросова...

В дальнейшем мы стали близкими друзьям с оттенком патологии. Ходили смотреть Висконти, Антониони и "Христос остановился в Эболи" ради речей Муссолини, которые дуче произносит голосом советского актера.

Due nemici innamorati – называла она наши отношения по строчке из песни Челика. Двое влюбленных врагов.

Из библиотеки я переместился на пустынный в тот апрельский рабочий день пляж, уселся на тумбу возле рукомойника, и, как всегда наугад, раскрыл книгу.

"Только не это заплесневелое дерьмо!" – интригующе резанула слух первая строчка, попавшая мне на глаза.

Так отвечает младший брат старшему, на деликатный вопрос какой именно джаз он собирается играть.

Дерьмо для младшего это Армстронг, а кумир, конечно же, Чарли Паркер, чьё прозвище "птица" в переводе звучит так же глупо, как "душа-музыка" вместо soul music.

Зачем же так категорично и грубо? – поморщился я, несмотря на собственный подростковый максимализм.

Прочтет какой-нибудь впечатлительный крестьянин и в самом деле решив, что Армстронг "дерьмо", побежит за "птицей". С непредсказуемыми последствиями - как Паниковский, или один мой свихнувшийся приятель-инжерер с похожей фамилией.

Дескать, зачем мне такое слушать, если вон как его свои же и поливают. Секи, начальник, как негр на негра гонит!

Меня уже в ту пору дико раздражало среди всех слоев советского общества полное отсутствие интереса к той музыке, что на стыке разных жанров (задача которых содействовать реализации основных инстинктов – пожрать, потанцевать и т.д. ) возникает полностью свободной от человеческих эмоций и предпочтений, становится точным отголоском потустороннего в чистом виде.

Хотя, при желании, под неё, тоже конечно можно "покурить и щей покушать".

От такого материала, игнорируя мнение зарубежных авторитетов, у нас либо шарахались, либо, вильнув засаленной пролетарской кормой, хиляли мимо.

Он отталкивал и внушал страх своим условным отказом потакать инстинктам и обслуживать потребности – не жрать, значит не потму что не хочется, а потому что нечего и впереди голод с поеданием детей, не танцевать – значит танцы по рабочим дням запретили и так далее, по-иному здесь не рассуждают...

Почему  же я вспомнил про грубость у Болдуина (это мог быть и Воннегут и даже Дюренмат) именно сейчас?

Потому что про Дэвида Аксельрода, которому блистательно удается делать то, что я так сумбурно пытался описать в предыдущем абзаце, у нас вообще никто ничего не писал и не говорил. Его даже никак не обзывали.

По тогдашним понятиям одной фамилии было достаточно, как цвета кожи на рекламном фото.

Имя не говорило ни о чем, еще красноречивей, чем всенародная слава.

Дэвид Аксельрод был неинтересен как магазин без дефицита.

Кто-то ногозначительно кривил рот, кто-нибудь, уже с трудом, припоминал фамилию основательно забытого основателя КВН или однофамильца-одноклассника, в крайнем случае, армейского сослуживца.

Фантазии и любопытства не хватало никому, смелости рискнуть и подумать: "вдруг это гений, а я о нём не знаю".

Ну а сама статья-то где?


*

Далее:

* Тулупэ! Шулупэ!
* Первый тролль
* Песни неведения