Стресс-интервью: Самарская вальдорфская школа

22.01.2018

Самарская Вальдорфская школа настолько отличается от остальных учебных заведений, что уже который год яростно обсуждается родителями и общественностью. Собрав всевозможные отзывы, мифы, опасения, острые вопросы и хиты сарафанного радио, «Большая Деревня» встретилась с основателем Самарской вальдорфской школы Сергеем Ивашкиным.

— «Чем вальдорфская школа принципиально отличается от обычной?»

— Концепция обычной школы состоит в изучении основ разнообразных наук. Логика такая: наука — это самое современное, что у нас есть, и если мы хотим создать объективную картину мира, надо учить человека наукам, это пригодится в жизни.

Вальдорфская школа базируется на других принципах. Сознание человека развивается в соответствии с определенными закономерностями, а мы как учителя должны дать возможность, среду и условия, чтобы ученик прожил эти эволюционные этапы. Сейчас ребенок родился, а цивилизация уже находится на определенном уровне, и нужно быстренько добраться до текущего момента. Все преподаваемые предметы служат только подспорьем этому процессу. Поэтому, когда спрашивают, какова наша специфика, я отвечаю, что ее нет, а есть реальное общее образование.

— «Что из учения Рудольфа Штайнера реализовано в вашей школе?»

— Исследования Штайнера основывались на феноменологическом методе, который заключается в том, что человек, наблюдая какое-то явление и вдумываясь в него, может открыть, какая идея позади него стоит. Штайнер обладал даром видеть эти идеи и пытался с их помощью связать в систему большинство современных наук. Он создал ряд трудов в области медицины, педагогики, сельского хозяйства, в различных видах искусства, в архитектуре.

Когда-то и мы, как вы сейчас, впервые услышали о педагогике Штайнера, безумно заинтересовались и захотели хотя бы что-то из нее воплотить в жизнь. Сейчас у нас есть эвритмия — искусство изъясняться языком тела, танца или музыки; врач, обученный антропософской медицине, основанной на гомеопатии; семинары для учителей и родителей по основам развития человека.

Дети с первого класса вяжут крючком и на спицах, вышивают крестиком, играют на музыкальных инструментах, проходят все виды живописи (мелками, карандашами, а в старших классах даже маслом), скульптуру, вырезают по дереву. У всего этого есть психические, душевные основы — как менялось сознание, так меняются и ремесла.

Еще одна важная вещь для вальдорфской педагогики — некий круг года. Чтобы полноценно прожить его, мы отмечаем с детьми праздники. Например, Рождество - 25 декабря, как начало астрономического года. С этого дня солнце начинает прибывать, день увеличиваться, и совпадение с католическим Рождеством здесь вторично.

— «Педагогика Штайнера — коррекционная?»

— Есть два течения в вальдорфской педагогике — лечебная и обычная, их иногда смешивают. У нашей партнерской школы в Штутгарте есть, например, основные классы, а есть вспомогательные, где ведется коррекционное обучение. Последнее время появилась инклюзия, которая практикуется вальдорфом уже лет сто, когда в классе есть пара человек, имеющих реальные ментальные или физические проблемы. Дети должны видеть другой мир. Часто приходят затравленные в других школах, и мы их берем, потому что у нас неагрессивная среда. У всех подростков бывают моменты агрессии, но мы работаем с ними, наши дети насмерть не дерутся за углом. Если мы видим, что особый специалист ребенку не нужен — берем.

—«Были дети, которые сами уходили от вас или их забирали родители?»

— Может и да, но надо напрягаться, чтобы вспомнить о таких случаях. Родители, с одной стороны, хотят свободы, а с другой, чтобы ребенок их безоговорочно слушался, хотят общечеловеческого разностороннего развития и одновременно - кучу домашних заданий, как во всех школах. Такие родители начинают переживать, что их ребенок что-то не сдаст - хотя мы уже одиннадцать лет все сдаем, и пора уже успокоиться, - но они не могут и уводят детей.

Еще может не повезти с учителем, ведь добровольцев для работы в школе не так уж и много, и иногда мы ищем эту личность, которая сможет вести класс, а иногда берем что есть. Если не получилось, извините, везде такое бывает.

— «Не интересуетесь, как ушедшие от вас ребята потом учатся в обычной школе, получается ли?»

— Думаю, что их судьба хорошо складывается. Там все просто и одинаково: есть оценки, задания, родителям понятно, что четыре — это хорошо, три — удовлетворительно, два — плохо. А у нас нет балльной системы, родителям тяжело. У нас спрашивают по-другому: а что сегодня было на уроке? И надо дождаться, чтобы ребенок тебе что-то рассказал. Фидбэк такой: ребенок по-английски поет - английский выучил, а вот по-немецки ничего дома не говорит - надо идти к учителю узнавать, почему.

— «Кого из выпускников можете сразу вспомнить и кем гордитесь?»

— Чтобы кем-то гордиться, нужно, чтобы человек стал по-настоящему известным, а мне всегда хочется послушать, чем он вообще занимается в жизни, и когда мне это интересно, я таким человеком начинаю гордиться внутренне. Наша бывшая ученица, Ольга Пушкина поступила в Кембридж, это слово понятное, галочка стоит. Всегда, когда она приезжает, стараюсь с ней поговорить об этом продвинутом заведении.

Я горжусь своими детьми — сыном и дочерью. Все посторонние мнения и проекции на школу меня не волнуют. Мой собственный сын после вальдорфской школы отучился за границей на скульптора, у него есть свой взгляд на мир, оригинальные мысли и суждения, мне с ним интересно. Мы уговорили его вернуться в Россию.

Вообще наши дети - не только собственные - патриотичны и любят свою страну. Правда, для этого приходится учить их разделять Родину и государство. Идея проста: у вас есть круг родных, друзей, знакомых — создавайте вокруг себя мир таким, каким хотели бы видеть. Глубоко уважаемый мною Валерий Бондаренко вместе с Михаилом Купербергом выгородили тридцать лет назад «Ракурс» и продолжают все это время сеять разумное, может, не всегда доброе, но вечное. И мы также выгородили свой кусок, место, в котором можем получить нечто отличное от всего остального. Для этого и возвращайся на Родину, а на Запад отдыхать можно съездить, на «Документу» в Кассель или на другую выставку, показать свою хорошую работу. Здесь — непочатый край дел, а там все готовилось веками до нас и сгодится только спокойную старость проживать. Реализовываться надо в России, и в Самаре в частности.

— «Почему школа платная?»

— Во-первых, искусство в том объеме, в котором мы его преподаем, не укладывается в стандарты образования и не финансируется. Государство почему-то считает, что искусство необходимо только с первого по четвертый класс, а все остальное — дополнительные платные образовательные услуги; то есть, искусство — дополнение, а вот математика с русским языком и физикой — основное. Во-вторых, достойная заработная плата учителя должна отличаться от обычной учительской, которая вместе с классными часами и дополнительными занятиями составляет тысяч пятнадцать-шестнадцать, — на них сложно прожить взрослому человеку. И наконец, все инструменты, мастерские, оборудование, что в школе есть, — все требует денег. В целом, школа не хуже каких-либо частных, а стоит в три раза меньше.

Несмотря на это, я должен сказать, что Самара — прогрессивный город, если в рамках муниципального образования работает вальдорфская школа и к ней хорошее отношение со стороны властей.

— «Что нужно, чтобы школа могла получить статус вальдорфской?»

— Вальдорф — это бренд, и когда ты хочешь этот бренд себе в название вставить, должен пригласить тех, кто за него отвечает — представителей официального союза вальдорфских школ в Германии. У нас с ними был контакт в течение нескольких лет, в результате которого заключен контракт на право называться вальдорфской школой. Каждая открывающаяся школа может назвать себя вальдорфской, пожалуйста. Но если в этой школе происходят какие-то глупости, попадающие в газеты, самозванцы будут раскрыты, а просто так ездить отрывать таблички никому не надо.

Сейчас, когда вальдорфская система стала модной настолько, что люди готовы платить за это деньги, можно сделать бизнес, особенно на детских садах. Что и произошло в Китае: открыли частный детский сад и собирали деньги. После такого прецедента мировая общественность озаботилась утверждением критериев, которым должна соответствовать вальдорфская школа. Их долго сочиняли все международные организации, связанные с вальдорфскими школами и детскими садами, - а я представляю российскую ассоциацию вальдорфских школ в Европейском Совете вальдорфского образования - но педагогика настолько живое дело, что последнее слово все равно решили оставить за приглашенными экспертами.

— «Существует расхожее мнение, что вальдорфская школа — это секта». 

— Собирая вместе все, что вы от меня сегодня услышали: школа, в которой есть праздники с христианскими символами, где поют песни, играют на флейтах, где родители собираются по вечерам мастерить для детей игрушки, проводят рождественские ярмарки, ездят вместе за город, слушают лекции про духовное развитие, особенно питаются, — когда люди проникаются этими идеями, они немножко фанатеют в прямом смысле слова и с круглыми глазами начинают говорить, что «по-вальдорфски», а что «не по-вальдорфски». Получается, что мы действительно сооружаем свой особенный мир, в котором очень многое продумано и окинуто сознанием, чем и притягиваем к себе это понятие.

Проблема любой секты в том, что в ней человек теряет собственное сознание, а мы, наоборот, пытаемся каждого убедить: "Проснись! Думай про все!" Но большинство из неожиданно прозревших предпочитает схватить основу и допекать потом всю семью: «Это не ешь, телевизор не смотри», - не сильно задумываясь над смыслом такого отказа. Да, мы действительно говорим всем, что телевизор — это смерть развития ребенка, и даже проводили акцию публичного захоронения телевизора во дворе школы. При этом мы зачитали длинный список того, чем можно заняться вместо просмотра телевизора.

У нас есть школьный совет, куда входят представители родителей от каждого класса, представители учителей и директора. Он создан, чтобы распоряжаться школьными деньгами, то есть то самое самоуправление. Это сектой уже и близко не пахнет, и более демократично, чем где-либо.

— «Не случается ли, что окончив школу и покинув ее идеальные условия, дети получают стресс от столкновения с реальной жизнью?»

— Наши ученики создают арт-объекты, участвуют в выставках, становятся старостами в вузах. Один из наших первых выпускников работает в Министерстве образования, специализируется на молодежной политике. Есть у нас два брата-выпускника — один офицер пограничник, другой — православный священник.

Каждый наш ученик умеет жить в палатке, пилить, колоть, рубить, плавать на байдарке, ходить в многодневные походы. У наших детей есть только одна проблема: они действительно знают, что такое хорошо, морально, красиво, и им тяжело от того, что такое редко встречается сейчас. Выходя из школы, они расстраиваются, что кругом не так, как они привыкли, но достаточно легко адаптируются: зачем стенать - надо делать, чтобы было хорошо, а не ныть про это.

— «Говорят, вы не поощряете факультативные занятия, потому что они не вписываются в систему преподавания».

Да, не одобряем. Попытаюсь объяснить. Если говорить о нашей концепции развития ребенка, то нужно двигаться вслед за тем, как он развивается. Например, музыкальное произведение сначала пережить внутри себя, услышать и только потом опускать в пальцы. Не нужно немедленно учить ноты, и, как говорит мой приятель бас-гитарист, по картошкам учиться играть. У детей есть темперамент, характер, нужно помогать им с помощью музыкального инструмента. Двигаясь этим путем, мы получим гармоничного человека, а музыка будет его частью. Не стоит отводить ребенка в то место, где его пустят по классам и конкурсам: десятилетнего малыша выведут на сцену танцевать перед огромной публикой. В такой ситуации даже у взрослых руки трясутся - а что происходит с ребенком? Он внутренне сжимается, танцует, а потом ему хлопают и хвалят за это неестественное состояние сжатия. Нужно танцевать дома, для родных - там, где любят. Но родители все равно ведут детей, куда хотят. Они теперь знают, что нужно в школе отвечать: там учитель хороший, он преподает точно так, как вы рассказываете.

— «Дети поздно учатся читать и поэтому выглядят отстающими по сравнению с ровесниками».

— Когда у ребенка формируется мозг, очень важно, чтобы все, с чем он имеет дело, было истинным, настоящим, чтобы он это пережил, - и только потом все поднимается в сознание. А если сразу начать с запоминания и заучивания — скучно. Все наоборот, когда ребенок пописал гусиным пером и чернилами, покатался на лошади, постучал молотком, поплавал в бассейне, походил на лыжах — получил некий жизненный опыт.

Чтение жестко закрепощает мышление. Слово, за которым стоит образ, абсолютно абстрактно, и когда опыт маленький, образ ничего не скажет, его еще попросту может и не быть. У человека, рано начавшего читать, полно слов, которые он не понимает. Сознательным же чтение становится лет после девяти, когда ребенок немного увидел жизнь.

Честно говоря, к девяти годам все дети сами научатся читать - можно даже не думать про то, когда они это сделают. В четвертом классе ученики пишут сочинения и много читают, потому что хотят читать; и чем позже дашь ребенку возможность читать, тем с большим интересом он будет относиться к книгам. Чтение и письмо идут неотрывно. Первое, что читают дети — это то, что они сами пишут: выучили стихотворение, записали его и потом читают.

— «Отсутствие принуждения к занятиям плохо сказывается на дисциплине в целом».

— Неправда, часть учителей много требуют от детей. Тут большой веер расхождений, во многих классах на двери висят листочки с долгами. Отметок нет до девятого класса, но заданную работу каждый ученик должен сдать: слово «долг» у нас распространено, как в университете. Никто не уйдет от контрольной по математике или физике. Но на занятиях дети много свободнее: они не боятся взрослых, поэтому учителю нужно напрягаться, чтобы быть интересным для детей. Поскольку учит не метод, а личность, а яркие личности не так часты, возникают проблемы с дисциплиной.

— «Учитель имеет огромный авторитет у ребенка и становится со временем ближе, чем родители».

Однажды семейный клуб «Оберег» попросил меня поговорить с отцами, помочь убедить их быть ближе к детям. И я задумался, как можно повернуть взрослых людей, надо ведь из-под них табуреточку выдернуть. Задавал провокационные вопросы: «Как вы думаете, ваши дети — это ваши дети? Сколько тратите времени в неделю на них? Пара часов набежит? Тогда почему вы считаете их своими? Только потому, что когда-то поучаствовали в зачатии?» Получается, что я, как учитель, вижу ребенка восемь часов в день, а родители - два часа. Ребенок привязывается к тому, кто рядом с ним находится.

С авторитетом получается так: учитель старается подводить к идеалу, объясняет, что пить и курить — плохо. И возвращаясь домой, ребенок предъявляет папе, что тот позволяет себе пить и курить и одновременно хочет, чтобы ребенок так не делал. В результате родитель подспудно обвиняет учителя. А вообще сейчас такая проблема с авторитетами, что надо радоваться, что хоть какой-то авторитет у ребенка есть. Ты будешь пользоваться у него авторитетом, если проводишь с ним много времени и умеешь делать то, чего он не умеет. Если раньше можно было прикрыться жизненным опытом, то сейчас подростки могут погуглить и найти ответ на все вопросы, а некоторые взрослые и этого не умеют.

А еще у «Большой Деревни» есть странички

вконтакте https://vk.com/bigvill

фейсбук https://www.facebook.com/bigvill1

твиттер https://twitter.com/bigvillsmr

телеграм https://t.me/bigvill