ЖИЗНЬ И ПРИМЕР БУДДЫ


Ясный, жаркий, солнечный день; густые листья деревьев сала сверкают цветами и гнутся под тяжестью плодов. В этом скалистом и диком месте с множеством пещер, которое находится на расстоянии более сотни миль от города, в нескольких пещерах живут йогины с длинными спутанными волосами; они облачены лишь в тонкие белые одежды из хлопка. Некоторые из них сидят на оленьих шкурах и медитируют; другие занимаются особыми упражнениями йоги, например, медитируют, окруженные костром; это хорошо известная аскетическая практика. Еще другие повторяют нараспев мантры или девоционные песнопения. Место сохраняет атмосферу уединения, мира и спокойствия, но, вместе с тем, вызывает какой-то благоговейный страх. Кажется, что оно осталось неизменным с самого сотворения мира. Здесь царит полный покой, совершенное безмолвие; даже птицы не поют. Вблизи течет широкая река, но ни одного рыбака не видно. Река разлилась широко; ее ширина не менее семи миль. На берегу аскеты совершают священный ритуал очищения; видно, как они медитируют и купаются. Такая сцена открылась бы перед нами две с половиной тысячи лет назад в местечке Найранджана в индийской провинции Бихар.

И вот сюда приходит некий принц по имени Сиддхартха. Обладающий аристократической внешностью, он лишь недавно сбросил корону, серьги и украшения, а потому чувствует себя как бы обнаженным. Он только что отослал назад коня и слугу, а сейчас облачается в чистое белое одеяние из хлопка. Глядя вокруг, он пытается подражать аскетическому образу жизни, и для этого меняет одежду; но ничто не приносит ему истинного преображения.

После нескольких лет такой жизни Будда решил покинуть это место. В некотором смысле он научился очень многому; но пришло для него время распрощаться со своими учителями, с индийскими риши, и отправиться своим путем. Он ушел оттуда в другое место, расположенное довольно далеко, хотя все еще на берегу Найранджаны; там он уселся под деревом пинала (также известным, как дерево бо). Он оставался там несколько долгих лет; он сидел на большом камне, ел и пил совсем немного, - но не потому, что считал необходимым следовать практике строгого аскетизма, а просто потому, что действительно почувствовал необходимость остаться в одиночестве и выяснить нечто самостоятельно, не следуя примеру какого-нибудь другого человека. Может быть, он пришел к этим выводам иными методами; но это не важно. Дело здесь в другом: что бы мы ни пытались изучить, нам необходимо знание из первых рук, а не сведения из книг, не поучения учителей, не простое приспособление к уже существующему образцу. Именно этот принцип он открыл; и в этом смысле Будда в силу своего образа мышления оказался великим революционером. Он даже отрицал существование Брахмы, бога, как творца мира. Он решил не принимать ничего такого, чего сперва не открыл сам. Мы не хотим этим сказать, что он отрицал древнюю традицию Индии; наоборот, он относился к ней с большим уважением. Его отношение не было анархическим в каком бы то ни было отрицательном смысле; не был он революционером и в коммунистическом понимании. Его революция была действительной, позитивной революцией. Он развил творческую сторону революции, которая заключается в том, чтобы не пытаться получить помощь от кого-то, а выяснять все самому. Буддизм является, пожалуй, единственной религией, которая не основывается ни на откровении, полученном от Бога, ни на вере, ни на поклонении, будь то поклонение одному Богу или каким-нибудь божествам. Это не значит, что Будда был атеистом, или еретиком. Он вообще старался никогда не оспаривать теологические или философские доктрины, а шел прямо к сути дела, к тому, как увидеть истину, - и никогда не тратил времени на бесплодные спекуляции.

Выработав такой революционный подход, мы узнаем очень многое. К примеру, вообразим себе, что однажды мы не пообедали. Возможно, нам и не хочется есть, мы основательно позавтракали; но вот сама мысль о том, что мы пропустили обед, оказывает на нас особое воздействие. Некоторые стандарты сформированы в рамках общества, и мы склонны принимать их без проверки. В самом ли деле мы голодны, или просто хотим наполнить желудок в это время дня? Это очень простой и ясный пример. Но то же самое в значительной мере можно применить и к вопросу о существовании "я", когда мы к нему подходим.

Будда открыл, что такая вещь, как "я", личность, не существует. Пожалуй, лучше говорить именно о "я" - нет "я"! Он открыл, что все эти понятия, идеи, надежды, страхи, эмоции, умозаключения созданы из нашего спекулятивного мышления, из нашего психологического наследства, от родителей, воспитания и т.д. Мы просто стремимся соединить все это; разумеется, это частично является следствием недостатков нашей системы воспитания. Нам говорят, о чем мы должны думать, вместо того, чтобы поощрять действительно исследование внутри самих себя. Так что в данном смысле аскетизм, означающий переживание телесной боли, никоим образом не является существенной частью буддизма. То, что важно, - это выйти за предел шаблона, мыслительных понятий, которые мы сформировали. Это не значит, что нам нужно создавать новый шаблон, или становиться какой-то особенной, из ряда вон выходящей личностью, всегда отказываться от обеда, или делать что-нибудь в этом роде. В своем стандарте поведения и в отношениях с другими людьми нам не нужно переворачивать все с ног на голову. Это, опять-таки, не окажет особой помощи в религиозных проблемах. Единственный способ решения проблемы - тщательное рассмотрение. С этой точки зрения мы всегда испытываем желание, вернее, испытываем некоторое чувство, не такое сильное, как желание, - мы хотим к чему-то приспособиться. И мы даже не думаем об этом; нас просто что-то ведет в данном направлении. Поэтому необходимо ввести идею внимательности. Тогда мы сможем всякий раз проверить себя и выйти за пределы просто мнений и так называемых выводов здравого смысла. Нужно научиться быть искусным ученым и вообще ничего не принимать на веру. Все необходимо рассмотреть сквозь собственный микроскоп, прийти своим путем к собственным выводам. Пока мы этого не сделали, никакой спаситель, никакой гуру, никакое благословение, никакое руководство не смогут нам ни в чем помочь.

Конечно, всегда существует дилемма: если нет никакой помощи, тогда что же мы такое? Или мы ничто? Разве мы не стремимся к достижению чего-то более высокого? И что такое - это более высокое состояние? Что такое, например, состояние Будды? Что такое просветление? Или все это - просто ничто? Или все-таки нечто? Но, боюсь, я не обладаю достаточным авторитетом для того, чтобы отвечать на эти вопросы; я всего лишь один из путешественников, как и любой присутствующий здесь. Но на основании собственного опыта, - а мое знание, как говорит об этом Писание, "подобно зерну песка с берегов Ганги", - я сказал бы, что, когда мы говорим о чем-то "высшем", мы склонны думать о нем со своей собственной точки зрения; а эта точка зрения представляет собой лишь большую версию нас самих. Когда мы говорим о Боге, мы стремимся думать в понятиях собственного образа, представляя этот образ только более крупным, колоссальным, своеобразным расширением нас самих - подобно тому, как если бы мы смотрели на себя в увеличивающее зеркало. Мы все еще мыслим в понятиях двойственности: я - здесь, Он - там. И единственный способ общения с Ним - это пытаться просить Его помощи. Иногда мы, возможно, чувствуем, что находимся в соприкосновении с Богом; но так или иначе, а общаться по-настоящему подобным образом для нас никогда не бывает возможным. Мы не в состоянии установить единения с Богом, потому что у нас существует устойчивое понятие, заранее сфабрикованное заключение, которое мы уже приняли; и мы просто стараемся втиснуть это великое явление в какое-то маленькое вместилище. Но нельзя провести верблюда сквозь игольное ушко. Поэтому нам нужно искать другие средства. И единственный способ найти их - вернуться к самому простому пути, к проверке самих себя. Вопрос здесь не в том, чтобы стараться стать "религиозным" человеком, не в том, чтобы проявлять доброту к соседу, жертвовать как можно больше денег на благотворительные цели. Хотя, разумеется, и эти вещи могут быть очень хорошими. Главное здесь в том, что мы не должны принимать все вслепую, стараясь лишь удобно классифицировать явления; нам надо постараться увидеть все на основании своего личного опыта.

Это подводит нас к весьма важной практике медитации. Беда здесь в том, что обычно мы находим, что книги, поучения, лекции и тому подобное, заняты более доказательствами своей правоты, нежели тем, чтобы показать, как производится такая практика, а это существенно. Мы не особенно заинтересованы здесь в распространении Учения, а заинтересованы в том, чтобы использовать его и претворить в действие. Мир движется с такой быстротой, что на доказательства нет времени; все, чему мы научаемся, надо брать с собой, варить и немедленно съедать. Все дело в том, что нам необходимо видеть собственными глазами, не принимать никакой установленной традиции, якобы обладающей скрытой в ней магической силой. Таких магических средств нет - ничто не в состоянии преобразить нас механическим способом. Тем не менее, мы, обладая механическим умом, всегда ищем чего-то такого, что произведет действие, если мы просто нажмем кнопку. В идее сокращенного пути имеется огромная привлекательность, и если существует какой-то глубокий метод, который предлагает быстрый путь, мы охотнее последуем ему, чем возьмемся за утомительные странствия и трудные упражнения. Таким образом, здесь мы видим истинную важность аскетизма: мучительство самого себя никуда не ведет; однако, необходима какая-то работа руками, какое-то физическое усилие. Если мы идем куда-то пешком, мы в совершенстве узнаем дорогу; а если мы поедем туда на поезде, в автомобиле или на самолете, мы вообще почти не заметим пути: все окажется просто сном. Точно также, для того, чтобы видеть непрерывный узор развития, нам необходимо соткать его своими руками. Это один из самых важных принципов. И здесь дисциплина становится незаменимой. Мы должны дисциплинировать себя. Будь то практика медитации или повседневная жизнь, но и там, и тут существует склонность к нетерпению. Мы начинаем нечто, и нам хочется просто чуть-чуть попробовать, а затем бросить все дело. У нас никогда не оказывается времени на то, чтобы все съесть, переварить как следует и увидеть последствия. Конечно, все надо попробовать самому и выяснять, подлинная ли это вещь, полезна ли она; однако, прежде чем отбросить ее, нужно немножко подождать, так, чтобы, по крайней мере, получить из первых рук опыт предварительной стадии. Это абсолютно необходимо.

Будда понял также и эту необходимость. Вот почему он сидел на берегу Найранджаны и медитировал несколько лет, почти не сдвигаясь с места. Он медитировал по-своему и нашел, что единственным ответом будет возвращение в мир. Когда он открыл пробужденное состояние ума, он понял, что аскетическая жизнь и самоистязание не оказывают помощи; поэтому он поднялся с места и пошел попросить еды. Первым человеком, которого он встретил около Боддхагайи, была богатая женщина, владелица большого стада коров. Она поднесла ему сгущенного кипяченого молока с медом; он выпил, и еда показалась ему восхитительной на вкус. И не только это - он обнаружил, что молоко значительно повысило его здоровье и энергию, благодаря чему он сумел добиться большого прогресса в практике медитации. То же самое произошло и с великим тибетским йогином Миларепой. В первый же раз, когда он вышел к людям и получил хорошо приготовленную пищу, он обнаружил, что еда сообщила ему новую силу, и теперь ему можно медитировать как следует.

Затем Будда огляделся вокруг, чтобы найти удобное место для сидения, ибо он решил, что камень слишком жесток для того, чтобы на нем сидеть, и сидение на нем чересчур болезненно. Какой-то крестьянин дал ему охапку травы куша; Будда расстелил ее под деревом в Боддхагайе и сел в этом месте. Он открыл, что попытки добиться чего-то силой не дают результата; фактически, он впервые согласился с тем, что в действительности ему нечего достигать. Он полностью отказался от всякого честолюбия; у него было питье, было место для сидения, и он устроился возможно более удобно. В ту же самую ночь он, наконец, достиг самбоддхи, состояния полного пробуждения. Но этого оказалось недостаточно, он преодолел не все преграды. Его скрытые опасения и искушения, его желания, последние путы "я" - все они пришли к нему в форме Мары - владыки зла. Сначала Мара послал соблазнить его своих прекрасных дочерей, но безуспешно. Затем нахлынули его свирепые полчища: то была последняя тактика "я". Однако, Будда уже достиг состояния майтри - любящей доброты. Иными словами, он не был просто сострадательным человеком в том смысле, чтобы смотреть на Мару, как на глупца, - ибо ведь Мара был его собственной проекцией, но достиг состояния непротивления, ненасилия, в котором отождествил себя с Марой. Писания утверждают, что каждая стрела Мары превращалась в дождь цветов, падавших на Будду. В конце концов "я" подчинилось; Будда достиг состояния пробужденного ума. Пожалуй, мы сами могли бы иметь такое переживание в виде краткого проблеска ясности и мира, открытости ума; но, повторяю, этого недостаточно. Нам необходимо научиться претворять его в действие, использовать в виде центра, от которого мы могли бы отправляться далее. Следует создать вокруг себя такую обстановку, когда нет нужды говорить: "Я - пробужденный человек". А если кому-то нужно повторять подобные слова и как-то демонстрировать этот факт, тогда такой человек не является пробужденным.

Затем в течение почти семи недель Будда странствовал. В некотором смысле, он просто оставался в уединении; вообще можно сказать, что он был весьма одиноким человеком, ибо оставался единственным, кто увидел нечто, кто чего-то достиг. Он узнал некоторые ответы на вопросы о том, как вести себя в жизни, как найти истинный смысл в мире сансары, его сущность. Но он еще не вполне понимал, как передать свое знание, - и почти был склонен к тому, чтобы не говорить ничего. В одной из сутр есть гатха - короткое стихотворение, содержащее его собственные слова: "Глубокий, безграничный мир - таково найденное мною учение. Но никто не сможет понять его; поэтому останусь безмолвным в джунглях". Однако, затем восторжествовало истинное и высочайшее сострадание, и он увидел, что будет способен создавать правильную обстановку. До самой последней минуты он продолжал чувствовать желание учить: поскольку он достиг чего-то, он понимал, что должен спасти мир, если вообще можно употреблять такое выражение. Но ему пришлось отбросить эту мысль о спасении всех живых существ. И в то самое мгновение, когда он решил оставить мир и вернуться в джунгли, в нем пробудилось подлинное безличное сострадание. Он более не ощущал себя учителем, больше не думал о том, что ему надо спасать людей; какая бы ситуация ни возникала перед ним, он действовал в ней спонтанно.

Он проповедовал и учил еще более сорока лет и провел остаток жизни в странствиях от одного конца Индии до другого ее конца. Он не ездил на слонах, на лошадях или на колесницах, а исходил всю Индию просто босиком. Думаю, что если бы кто-то из нас увидел его или услышал, как он говорит, это не показалось бы похожим на знакомые для нас лекции. Здесь просто велась беседа. И важными были не сами слова, а созданная Буддой общая обстановка; не потому, что он достиг высокой духовной силы и с ее помощью господствовал над всеми окружающими: просто он говорил правду, подлинную правду - совершенно так же, как мог бы ее говорить любой из нас. Поэтому учение усваивалось еще до того, как он открывал рот. Вот почему мы читаем в сутрах, что его беседы посещали божества, асуры и люди всех родов из разных частей Индии; все видели его, встречались с ним - и все могли его понять. Им не нужно было задавать вопросы; они получали ответ автоматически. То был удивительный пример общения. Будда никогда не провозглашал себя воплощением Бога, или каким-либо божественным существом. Он был всего лишь простым человеком, который прошел через некоторые обстоятельства и достиг состояния пробужденного ума. Иметь такое переживание можно, - по крайней мере, частично, - и каждому из нас.

На этом примере мы видим, что одна речь не является единственным методом общения. Общение существует еще до того, как мы сказали что-нибудь; оно есть, если вы даже сказали только: "Здравствуйте!" или "Как поживаете?". Общение каким-то образом продолжается и после того, как мы кончили говорить. Весь разговор следует вести очень искусно; в разговоре надо быть правдивым и не быть эгоцентричным. Тогда отсутствует понятие двойственности, тогда устанавливается правильный порядок беседы. Он достигается лишь благодаря тому, что мы сами ощущаем стремление установить его, а не в силу копирования какого-то чужого примера. Ни аскетизм, ни какой бы то ни было предвзятый образ мыслей не дадут правильного ответа. Нам нужно самим дать первый толчок и не ожидать его от феноменального мира или от других людей. Если мы медитируем, и при этом живем на оживленной улице, мы не сможем остановить движение по ней из-за того лишь, что нам нужны мир и спокойствие. Однако, мы могли бы остановить себя; мы могли бы принять этот шум. Ибо шум также включает в себя безмолвие. Мы должны погрузиться в него, ничего не ожидая извне, как это сделал Будда. И нам нужно принимать любую возникающую ситуацию. Пока мы не уклоняемся от нее, она всегда представится в виде некоторого средства; и мы можем воспользоваться этим средством. Как сказано в Писаниях: "Дхарма хороша в начале, дхарма хороша в середине, дхарма хороша в конце". Иными словами, дхарма никогда не бывает устаревшей, поскольку в основе своей обстановка всегда одна и та же.