2916 subscribers

Неслучайная встреча. Памяти Виктора Гвоздицкого и Олега Ефремова

262 full reads

Сегодня, 21 мая, исполняется 15 лет со дня ухода из жизни Виктора Васильевича Гвоздицкого, уникального артиста, работавшего в Художественном театре с 1995 по 2004 годы. А еще через несколько дней, 24 мая, будет день памяти Олега Николаевича Ефремова. Сегодня мы хотим вспомнить их обоих – художников очень разных, но чья творческая встреча, безусловно, не была случайной.

Олег Ефремов и Виктор Гвоздицкий на репетиции спектакля «Три сестры», 1997. Фото Игоря Александрова
Олег Ефремов и Виктор Гвоздицкий на репетиции спектакля «Три сестры», 1997. Фото Игоря Александрова

Познакомились они на спектакле «Пушкин и Натали», который был поставлен Камой Гинкасом, тогда безработным режиссером, в 1979 году буквально на собственной кухне в ленинградской квартире. О моноспектакле Гвоздицкого заговорили: как потом писали критики, в нем было «живое сиюминутное творчество актера, осмелившегося приоткрыть нам тайное тайных – частицу внутреннего мира, психологический склад личности Пушкина». Когда постановку привезли в Москву, Ефремов на нее пришел.

А дальше предоставим слово самому Виктору Васильевичу Гвоздицкому (публикуем фрагменты его интервью, данного Ольге Егошиной в 2001 году для сборника «Режиссерский театр»).

Виктор Гвоздицкий в спектакле Камы Гинкаса «Пушкин и Натали». Фото из архива «Петербургского театрального журнала»
Виктор Гвоздицкий в спектакле Камы Гинкаса «Пушкин и Натали». Фото из архива «Петербургского театрального журнала»

«Это был первый спектакль “Пушкина и Натали” в Москве. Маленькое помещение где-то на пятом этаже в ВТО, что было на Горького. Людей полным-полно. Гинкас сидит в середине первого ряда, что-то лицом делает. Помогает. А больше никого не знаю. Начал скверно. Слышу, громко смеется только Кама. Ну, думаю, плохо дело... В такие секунды, когда рукой в отчаянии махнешь, у меня начинает что-то получаться. Слева сидел Ефремов, я его сразу заметил. К ужасу. Я в его сторону старался со страху не смотреть. Когда же я рукой махнул, Ефремов стал реагировать. И так точно, именно там, где надо. Как партнер хороший. Я теперь думаю, что понял он мой весь конфуз и пришел на помощь. Потом я иногда замечал, как он умело, осторожно, походя помогал в разных ситуациях. Это была именно актерская и человеческая поддержка, притом деликатная, что и в голову не пришло, что это поддержка.

Виктор Гвоздицкий – Арбенин. «Маскарад», режиссёр Николай Шейко, 1995. Фото Игоря Александрова
Виктор Гвоздицкий – Арбенин. «Маскарад», режиссёр Николай Шейко, 1995. Фото Игоря Александрова

Лет через десять, когда я уже играл в “Эрмитаже” у Левитина, во МХАТе Николай Михайлович Шейко начинал репетировать “Маскарад”. Роли разошлись, кроме одной – Неизвестного. Тогда мою фамилию назвал Ефремов, Шейко согласился. С радостью согласился и я. Стал ходить на репетиции, была уже весна, сезон скоро закрылся, а летом умер Смоктуновский, который репетировал Арбенина. Осенью эту роль взял Ефремов. Репетировал интересно, замечательно чувствовал стих: ни разу ни одной ошибки в окончании строки, в расстановки пауз. Предлагал какую-то перестановку сцен, из середины в начало, из начала в конец. Ему казалось, что это поможет, что выйдет как-то неожиданно... Когда спектакль уже надо было выпускать, внезапно Ефремов заболел, а декорации построили и костюмы сшили. Так случилось, что Арбениным оказался я. Репетировали чуть больше месяца. Дальше было все, как бывает: худсовет, чужие глаза коллег. Он зашел ко мне в уборную, уже на премьере. Я даже не знал еще, что бывает такое нечасто. Зашел помочь. Так постепенно я и перебрался во МХАТ».

Виктор Гвоздицкий – Арбенин. «Маскарад», режиссёр Николай Шейко, 1995. Фото Игоря Александрова
Виктор Гвоздицкий – Арбенин. «Маскарад», режиссёр Николай Шейко, 1995. Фото Игоря Александрова

А дальше были чеховские «Три сестры». Спектакль репетировали долго – один лишь «застольный» период длился почти сезон. Ефремов уже был тяжело болен, не мог дышать без кислородного аппарата. Ставя историю о трех сестрах, он словно подводил итог собственной жизни. Мудрость режиссерского взгляда заключалась в понимании: в том, что все сложилось так, как сложилось, виноваты все – и не виноват никто. Экзистенциальную интонацию спектакля усиливала сценография художника Валерия Левенталя, друга и соратника Олега Ефремова. Он поместил дом с белыми колоннами в центр высокого, трепещущего леса, меняющего цвет листвы в зависимости от времени года. Лучше всего об этом написала драматург Людмила Петрушевская: «Дом Прозоровых хрупкий, стеклянный, как оранжерея, вращается во вселенной, с трех сторон его милосердно окружает роща, а вверху висит черный мерзлый космос».

Гвоздицкому в этой постановке была отдана роль барона Тузенбаха.

Сцена из спектакля Олега Ефремова «Три сестры», 1997. Фото Игоря Александрова
Сцена из спектакля Олега Ефремова «Три сестры», 1997. Фото Игоря Александрова

Вот как Виктор Васильевич об этом вспоминал:

«У Ефремова в отношениях с артистами присутствовало главное. Для меня главное: покой и доверие на большой дистанции. Что его отличает от всех режиссеров? Он по существу своему, по природе артист. И работа с актерами у него шла как раз через эту свою кровную сопричастность. Когда я репетировал Тузенбаха, то не мог отделаться от ощущения, что режиссер абсолютно не трогает меня, не нагружает заданиями. А к премьере оказалось, что в роли нет незастроенных мест, что каждый поворот в роли сделан. И при этом мне кажется, что все это я выстроил сам.

До этого я Чехова не репетировал никогда. Казалось, что это совсем не мой автор, отношение к Чехову было смутное: вспоминался Таганрог с домиком Чехова – маленький, с низкими окнами в огород, с дешевой медной посудой и жесткими кроватями. Совсем не дом Прозоровых. Любил Чехов Прозоровых или нет – так до сих пор не знаю. О Тузенбахе Ефремов говорил, что не понимает его. Репетиции начались, и около года мы сидели за длинным столом ефремовского кабинета. Останавливалось время, хотелось на воздух, на волю, подальше. Не получалось ничего, и казалось, не будет конца разговорам, и мы никогда не сможем встать на ноги. Временами Ефремов замолкал на шесть-семь минут, и в кабинете над головами артистов повисала тишина. Было ощущение, что в кабинете никого нет, он куда-то проваливался и сидел с остановившимся взглядом. Не с нами, не рядом. “Если вам нечего сказать, нет вопросов, то зачем я все это ставил, кому это нужно”, – после затянувшейся надолго паузы говорил Олег Николаевич. Сказать нам было нечего, вопросы были уже все заданы давно. Мы мямлили, что ставить необходимо, что нужно людям... Вот такая схема застольной работы – может быть, только для меня. Даже прогоны у нас были за столом.

Ефремов четко делил пьесу на четыре действия. Первое: весна, надежда. Второе: зима, домашнее тепло, одиночество. Третье: жара, пожар, нервы. Четвертое: осень, успокоенность, легкость, конец. А как это играть? Не говорил. Показывал он артистам не часто, но удивительно хорошо, просто превосходно, проигрывая большие куски за Наташу, Вершинина. Мало трогал сестер. Ефремов показывал не по-режиссерски, а играл как большой артист. Его показы завораживали и покоряли сразу. Проиграв, проверив собою, он находил убедительные формулировки для артистов. <…>

Спектакль собрался как-то для всех неожиданно, сам собою, уже в самом конце. Когда артистами некогда заниматься, когда свет, музыка, движение декораций, перестановки в антрактах важнее. На премьере плакали и в зале, и на сцене, и потом, в Америке, когда играли в Нью-Йорке».

Сцена из спектакля «Три сестры»: Полина Медведева – Ирина, Виктор Гвоздицкий – Тузенбах, 1997. Фото Игоря Александрова
Сцена из спектакля «Три сестры»: Полина Медведева – Ирина, Виктор Гвоздицкий – Тузенбах, 1997. Фото Игоря Александрова

Их последней совместной работой с Ефремовым стал «Сирано де Бержерак». Олег Николаевич не успел выпустить этот спектакль – в мае 2000 года он умер. Премьеру сыграли уже после его смерти, в октябре того же года, доводил постановку режиссер Николай Скорик. В этом спектакле Сирано Виктора Гвоздицкого был прежде всего поэтом, влюбленным не столько в реальную Роксану, сколько в ее образ

Виктор Гвоздицкий:

«После “Сестер” мы говорили о Гамлете, Юлии Цезаре. Сирано возник неожиданно и исчез. Ефремов дал прочесть пьесу, а потом, казалось, забыл, остыл, оставил. Надолго. Вернулся к этому названию через год, когда уже очень болел. Мы уже говорили о смерти, о врачах, он ездил из больницы в больницу, лечился за границей. Когда он на репетиции сказал: “Эта пьеса и о том, что жить лучше, чем умереть”, я подумал: вот поэтому он к Ростану и вернулся. Репетиции начинались и угасали. Долго репетировали у него дома. В замкнутом пространстве сидели артисты и умирающий Ефремов. Его увлекали кабаллистические знаки: круг, циркуль, дерево. Утром репетиция начиналась с вопроса: “Ну, расскажите, что нового, что видели? Что интересного?” Почти ежедневно мы репетировали до трех, потом спектакль в театре, так что много о новом и интересном рассказывать было нечего. Тем не менее мы старались весело звучать и заполнять паузы. Получалось это почти всегда натужно, и вряд ли мы были ему интересны. В эти минуты он собирал силы. Казалось, больше пьесы его заботит пролог, пролог сегодняшнего дня. Некая семейная пара, уставшая друг от друга, от нынешних деловых отношений в любви, семье, дружбе, тоскует, мается, томится, мечтает о другой жизни с настоящей любовью и поэзией, страстями. Так начиналась пьеса Ефремова. Все сопротивлялось. Спорить и возражать было бесполезно. Рядом с нами сидел изнуренный человек, которому мерещилось в этом прологе что-то свое. Он так хотел, чтобы этот пролог был, непременно, обязательно. Раздражался, обижался мучительно любому неприятию. Ему приносили бесконечные варианты, все было неловко, громоздко и пересказывало содержание ефремовской идеи. В спектакль в итоге пролог не вошел...

Когда совсем оказывались в тупике, оставляли пролог и репетировали сцены. Он страдал от бессилия и говорил: “Я бы показал, было бы проще. Уже не могу”. Несколько раз какая-то нездешняя сила помогала ему, и он проигрывал куски. Все становилось на место, но сыграть, как он, сидящий в кресле, уходящий, с опытом своей жизни, полной побед, разочарований, было невозможно. Не по плечу. <…> Время идет, и в памяти то и дело оживают моменты этих трудных встреч, моменты человеческого, а не режиссерского разбора. Они просты, непостижимы, как вообще все встречи с Ефремовым».

Сцена из спектакля «Сирано де Бержерак». Виктор Гвоздицкий – Сирано, Полина Медведева – Роксана, 2000
Сцена из спектакля «Сирано де Бержерак». Виктор Гвоздицкий – Сирано, Полина Медведева – Роксана, 2000

Полностью интервью из трехтомника «Режиссерский театр» читайте в разделе «Библиотека» на нашем сайте:

Спонсор театра Банк ВТБ

#мхт #камергерский 3 #ефремов #гвоздицкий #люди театра #выбирайтетеатр