Datchery
225 subscribers

Граница

4,8k full reads
15k story viewsUnique page visitors
4,8k read the story to the endThat's 32% of the total page views
16 minutes — average reading time

Поезд покатился так мягко и тихо, что заметить отправление можно было только по перемещению зайчиков от фонарей. Фонари оставались позади, а зайчики, соответственно, пробегали вперед. На север за границу ходили только такие тихие поезда, закупленные по специальному государственному заказу. Ходили аккуратно, по расписанию, хотя пассажиров было совсем мало. Иногда составы отправлялись совершенно пустыми. Вот и Яна в купе оказалась одна.

Ее место было семнадцатое, нижнее, а три других полки были никем не заняты. Проводница даже не стала заправлять лишних постелей. И лампочки тоже были настроены экономно: включить можно было только ту, что располагалась у Яны в изголовье. Ночники при других местах на выключатели не реагировали. Она видела, что через два купе есть еще один пассажир — грузный мужчина с двумя огромными чемоданами. Больше никого в вагоне, а может быть и во всем поезде, не было. Тихий поезд катился через сгущающиеся сумерки и мокрый снег, останавливаясь на больших вокзалах и просто станциях согласно графику.

На столе стояла забранная в пластик картонка с расписанием. Поезд шел половину дня и целую ночь, подъезжая к границе лишь под утро. В четыре утра проводник обещал разбудить Яну и предупредить о скором начале процедуры таможенного и паспортного контроля. Яна нащупала на груди вязаный бумажник с паспортом, визой и письмом Кая.

Поезд шел небыстро, то и дело пропуская составы-экспрессы. Когда он останавливался даже и безо всякой станции, снежинки начинали липнуть к стеклу и светиться странными искорками, преломляя свет фонарей. На остановках Яне становилось тревожнее, и в конце концов она опустила плотную роликовую штору.

Проводник не спешил. Вообще говоря, работы у него было много: составить списки отъезжающих, объявить всем нужные предупреждения, предложить меню кухни вагона-ресторана. Но, конечно, он мог и не торопиться: два пассажира на целый вагон не составляли для него нагрузки. Иногда, правда, один проводник в нарушение правил отвечал за два или даже за три вагона, но такое нарушение случалось редко. «Здравствуйте», — сказал проводник Яне.

Она боялась мужчин с военной выправкой, хотя бакенбарды делали проводника немножко похожим на деда Мороза.

— Здравствуйте, — сказал проводник, — пожалуйста, предъявите мне ваш билет, страховой полис, паспорт и визу.

Яна раскрыла бумажник и достала документы. Все бумаги были скреплены и вложены в книжечку паспорта.

— Посмотрим, какие документы вы мне предъявляете, — сказал проводник словно бы сам себе, — итак. Вам следовало предъявить билет, страховой полис, паспорт и визу. В то же время что мы видим? Мы видим билет, страховой полис, паспорт, визу и какое-то письмо. Видим ли мы соответствие документов запросу? Нет. Мы видим избыточность. Зачем вы дали мне какое-то дурацкое письмо?

Яна вжалась в угол и ушибла спину о железную трубку стоп-крана.

—Что я должен с ним сделать? С этим письмом? Его рассмотрение не входит в мои обязанности. В таких случаях мне видится логичным отправить письмо на утилизацию. Ай!

Яна метнулась вперед и хотела выхватить бумагу из рук проводника.

—Что такое? Почему вы на меня прыгаете? Вначале вы даете мне документы не сообразно моему запросу. А теперь вы прыгаете! У вас что, болезнь путешественницы? Потеря рассудка вдали от дома? Если это так, то я немедленно вызываю врача.

Проводник снял с пояса коммуникатор и наставил палец на белую кнопку с красным крестом.

—Ну? — спросил он после паузы.

—Я не больна. Я просто очень устала. Я по ошибке дала вам сразу же все документы, которые на самом деле предназначены для пограничников. Пожалуйста, не сердитесь и отдайте мне письмо. Это письмо от жениха, к которому я еду. Оно понадобится мне на границе.

Проводник поморщился.

— Опять вы вываливаете на меня огромное количество лишней информации, — заявил он недовольно, — но я принимаю ваше объяснение. Ваше мышление ослаблено дополнительно вследствие усталости. Тут мы видим, конечно, особенность женской психологии. Через два купе едет господин, тоже уставший. Так он мгновенно подал мне документы в точности согласно моему запросу. Ни одной лишней бумаги! Ни одной бумаги в недостатке? Раз — билет! Два — страховой полис! Три — паспорт! Четыре — виза! И всё, никаких недостатков или избытков. Ну, оставим этот момент позади. Для железнодорожной компании приоритетом является ваш комфорт в пути. Пожалуйста, при любых затруднениях обращайтесь ко мне. Обязательно высказывайте все свои пожелания. Что бы вы хотели скушать для начала? Есть блины, яичница, шницель и пирожки с печенью. Также напитки: кофе, чай, апельсиновый сок, виски и боржом.

—Спасибо, — ответила Яна, — я не голодна. Я просто отдохну, спасибо.

—Ладно, — сказал проводник, — я принесу вам для начала яичницу и грейпфрутовый сок. Документы я забираю с целью составления списка. За исключением письма, разумеется, которое я вам возвращаю как следствие вашей ошибки. Счастливого вам пути.

Проводник вышел из купе и затворил за собой дверь. Письмо Кая он оставил на столе. Яна приподняла штору и поглядела в окно. Поезд катился в тот момент довольно быстро, и фонари проносились один за одним.

Вскорости проводник в самом деле принес яичницу и стакан грейпфрутового сока. Есть Яне совсем не хотелось, да и денег у нее было совсем немного — в обрез хватало на то, чтобы добраться до места. Но отказаться от уже принесенного блюда она не решилась. «Приятного аппетита, — сказал ей проводник, — если захотите еще чего-нибудь, обратитесь ко мне».

Яичница, впрочем, оказалась вкусной и как будто бы даже подкрепила Яну. До того ее даже несколько знобило, а после еды сделалось тепло. Она забралась с ногами на полку и стала мечтать о том, как доберется до Кая. Он встретит ее на пороге домика. Наверное, сразу же поцелует; Яна много раз пыталась представить себе, каковы его губы на вкус. Скоро она это узнает. Он будет одет как-нибудь красиво, по-северному. Может быть, в большой шерстяной свитер и меховые тапки. А может быть, еще как-нибудь. Он отведет ее домой, и получится удивительное: будто бы у нее есть и дом, и любовь. Кай, конечно, не станет будить ее среди ночи. Она отдохнет, выспится, а там будет видно, что дальше.

Поезд катился в сгущающихся сумерках и увозил ее все ближе к границе. Ближе к ночи Яна задремала, — не разбирая постели и, собственно, не укладываясь. Инспектор какое-то время рассматривал ее, не обнаруживая себя — ему нравилось, как она дышит во сне и как чуть-чуть шевелятся ее губы. Яна вообще была очень красивая девушка, что располагало инспектора к неспешности. Он сел за столик напротив, достал телефон, сфотографировал несколько раз ее профиль и только после этого громко объявил:

—Добрый вечер! Вот и я!

Яна вздрогнула и проснулась. Она, конечно, вначале испугалась, потому хотя инспектор был в форме и не походил на случайного хулигана.

—Вот и я, — еще раз сказал он, — я — инспектор поезда. Здравствуйте.

—Добрый вечер, — ответила Яна, спустив ноги на пол и усевшись сообразно, — инспектор? Но я уже отдала документы проводнику… Билет, страховой…

—Конечно! Страховой полис, паспорт и визу! Кроме того, вы ошибочно подали проводнику письмо от вашего жениха. Но мы, экипаж поезда, склонны считать, что это просто недоразумение, а не намерение затруднить проводнику его работу. Так что и говорить не о чем! Не беспокойтесь на этот счет. Проводник отразит это в своем отчете буквально одной строчкой. Даже отдельный раздел в рапорте выделять не будет. Он уже составил список и очень скоро вы получите ваши документы назад. Почему вы беспокоитесь? Вы не беспокойтесь.

Яна все-таки еще не совсем проснулась, поэтому не очень живо реагировала на то, что говорил инспектор.

— Моя обязанность — проверить, так сказать, в целом. Все ли соответствует правилам перевозок? Не нарушается ли важная инструкция, связанная с техникой безопасности? Самое главное ведь что? Чтобы каждый, чтобы всякий знал свое дело и свое место. Могу ли я, инспектор, посягнуть на дело проводника? Ни в коем случае, и помыслить нельзя! Может ли проводник влезть своими надушенными бачками в мои заботы? Исключено! Оказываем ли мы оба какое-то влияние на пограничника, с которым вы увидитесь далее? Абсолютно нет! Итак, вы меня спросите: зачем нужно такое разделение? Почему наша тройка не может работать в связке, в сцепке, в содружестве и агонизме? И я вам решительно отвечу: в разделении нас заключается суть общественной безопасности! Представим себе на минуту, что в поезде укрылся диверсант. Враг государства и общества. И вот он едет. Он преступен, но ограничен в своих действиях всеми нами. Что он делает? Очевидно, пытается подкупить. И если мы все трое содружественны в желании получить мзду, он не сталкивается с затруднением! А если мы трое бдим друг друга, то мздоимство практически невозможно. Или пример противоположный. Скажем, кто-то из нас заместо корректного исполнения обязанностей по отношению к молодой женщине-пассажиру начнет на нее облизываться? В случае содружественности и неразделенности нашей тройки может ужас что произойти! А так всякий следит за всяким и в случае чего не даст. Понимаете? Вот я и разъяснил вам всю систему.

Яна чуть кивнула. Ей снова сделалось зябко — может быть, оттого, что ее снова разбудили не вовремя, а может быть, из-за неприятной речи инспектора.

— Кроме нас троих есть еще таможенник. Вы с ним тоже встретитесь. Он совсем независимый, даже несколько противопоставляет себя нам троим. Очень бдительный мужчина. Вы не везете с собой ничего запрещенного к вывозу? Сейчас все запрещено к вывозу. Например, продукты питания животного происхождения. Сейчас же как — пассажиров мало, а времени на проверку столько же. Вот совсем недавно случай — едет женщина. Вслед за мужем и ребенком, но на другом поезде. Ребенок, надо полагать, совсем крохотный, грудной. Вот, кстати, нарушение: почему она такого грудного ребенка везет отдельно от самой себя? Но я знаю область своей компетенции и этот вопрос не инспектирую. Так вот, приезжает на границу. Там, натурально, таможенник. Мы наблюдаем, как он смотрит. Она красавица тоже такая вся, прямо крестьянка баварского короля. И он ей говорит: я вас, говорит, категорически не пропускаю, потому что вы везете с собой продукт питания животного происхождения. Она говорит: у меня ничего нет. А он говорит: «У вас, говорит, грудь полна молока». Мы с пограничником даже переглянулись, — инспектор развеселился, рассказывая, — и ведь не возразишь! Она вся сделалась пунцовая, стала возмущаться, чуть ли не царапаться. Ну, на пограничной станции на такой случай все предусмотрено. Собаки есть, адвокаты, всё. Привели собаку специальную и адвоката. Собака со своей стороны стала ее обнюхивать и, конечно, указала на молоко в груди. Спросили адвоката. Там такой хороший адвокат, в очках, с бородочкой. Адвокат говорит: этот вопрос разрешить так просто нельзя. К вывозу запрещены продукты питания животного происхождения. В том, что речь идет о продукте именно питания, а не, скажем, о горюче-смазачном материале, сомнений нет. Младенец через это молоко питается. Вместе с тем молоко этой девушки есть продукт происхождения этой девушки. То есть продукт женского происхождения. Является ли человек и, в особенности, женщина — животным? Достаточно ли мы компетентны, чтобы разрешить такой вопрос? Тут мнения прямо разделились. Таможенник и пограничник полагали себя компетентными решить вопрос положительно. Проводник, как религиозный человек, очень возмутился и решительно занял противоположную позицию. А я, имея философский, даже немецкий в чем-то склад души, занял позицию агностическую. Получилось, что нету в нас единого мнения. Адвокат стал звонить какому-то профессору. А это же ведь раннее утро, пятый час. Нужно поезд отправлять, то есть вопрос срочный. Но дозвонились, дозвонились. Профессор, конечно, всех со сна обругал, но потом дал разъяснение — животное мол, человек. Проводник на такое плюнул и хотел было уйти, благо на таможенном досмотре он не обязан присутствовать. Но потом все-таки из интереса остался. Представьте себе положение: таможенник говорит этой женщине: освободите, мол, свои груди от продукта питания животного происхождения. Она вся, опять же пунцовая, глаза по пятаку. Но, знаете, мне кажется, у нее шок такой был, так что все как-то легко и получилось. Она так сняла сама все верхнее, ей дали какой-то тазик. Грудь, в самом деле, красивая, налитая. Но она и так, и сяк — не выходит. Может быть, стесняется мужчин. Тогда таможенник ей говорит: это мы так до следующих суток будем возиться. Давайте я вам лучше поспособствую. Ну и он обыкновенным способом, так сказать, по-римски… Что такое?

У Яны закружилась голова. Она завалилась на бок. Инспектор захлопотал. Он уложил ее по правилам: голова прямо, под ноги подушку. Платком стер пот со лба. Затем, осторожно пихнувшись, уселся на полку рядом и, сложил руки на животе и принялся ждать.

— Что вы разволновались? — спросил он, дождавшись, — тоже молоко везете? Вы не волнуйтесь. Просто требуется соблюдать правила. Мы вот, ну я, проводник, таможенник, пограничник — все мы просто следим за соблюдением правил. Но, конечно, каждый может и собственное привнести. Вот, скажем, обратите внимание: на полочке в вашем купе лежит обязательно томик Священного Писания. Это, конечно, инициатива не железных дорог, а проводника. Он, заступая на смену, раскладывает. И, сдавая вагон, собирает. Проводники вообще самое разное пассажирам кладут. Конституцию кладут новую, конституцию старую. И ничего, кстати, не преследуется. Стихи кладут — Пушкина в основном и Донна. Порнографические журналы тоже. То есть тут как повезет с проводником — Писание ли будет или, допустим, девочки. А может и вообще пустовать полка, если проводник не желает ничего пассажирам в путь положить. Ну что, пришли в себя? Приступим к инспекции? А то я вас заговорил. Вы же у нас отъезжающая насовсем. Покидаете нас, так сказать, совершенно и бесповоротно. Вы, кстати, понимаете, что бесповоротно?

— Понимаю, — Яна в самом деле пришла в себя и постаралась прижаться к стене так, чтобы зад инспектора ее не касался.

— Замечательно, — инспектор чуть покрутился и восстановил контакт, — итак, вы осуществляете выезд.

— Вот у меня письмо, — быстро сказала Яна. Она вылезла из-за инспектора и уселась на полке.

— Ваше письмо меня не докасается, — инспектор крякнул и пересел обратно напротив, — ваше письмо докасается въезда. Куда вы там поедете и к какому молодому человеку. А мы сейчас инспектируем ваш выезд.

В дверном проеме возник проводник с большими белыми меховыми тапочками в руках. «Вот, — сказал проводник, — не желаете тапочки?»

Инспектор поднялся и недоброжелательно посмотрел на проводника.

— Что у меня тут? — спросил он и шагнул вперед.

— Я тапочки принес, — отвечал проводник, глядя в ответ тоже неприязненно и без симпатии.

— Что у меня тут? — с нажимом повторил инспектор, — у меня тут ин-спек-ци-я! А можно ли мешать инспекции?

— Тапочки, согласно регламента перевозок…

— Смеешь ли ты, собака, мешать инспекции? — хамский голос инспектора грянул в тихом вагоне очень звучно, объемно и гулко.

Проводник кинул на инспектора возмущенный взгляд и исчез.

— Потеха. То и дело кто-нибудь возьмет, да и помешает инспекции. В то время как это дело важное и, в конце концов, приватное.

Яна в очередной раз нащупала на груди бумажник и вспомнила, что ей пока так и не вернули документы. Она заволновалась сильнее, хотя все происходило сообразно порядку и правилам.

— Послушайте, — сказала она, — я не понимаю. Вы пришли, вы рассказываете какие-то неуместные… истории. Я не очень хорошо себя чувствую, я предпочла бы побыть одна. Может быть, вы зададите ваши вопросы и…

— Понимаю! Понимаю-понимаю-понимаю, — быстро сказал инспектор, — разумеется. Собственно, у нас к вам нет вопросов. Нам про вас все, собственно, понятно. И я вашего времени никак не хотел занимать, а хотел вас развлечь. Впереди ведь ночь длинная. А вы тут одна. Сейчас в таких вагонах все по одному. Словом, я вам задам три формальных вопроса и вы подпишете один незначительный отказ. И все, я пойду инспектировать дальше. Совсем не страшно. Договорились?

— Какой отказ? От чего?

Больше всего Яне хотелось вначале выспаться, а уже потом беседовать с инспектором. Ей казалось, что сон даст ей в руки какие-то козыри против инспектора, проводника и даже, может быть, пограничника и таможенника. Но выспаться можно было только уже там, у Кая. А инспектор был здесь.

— По порядочку, по порядочку. Сперва вопросы, а потом отказик. Первый вопрос. Сколько вам хотелось бы иметь детей? Варианты ответа: ни одного, двух, четырех, семерых, хочу усыновить ребенка. Пожалуйста, дайте ваш ответ. Повторить варианты?

Яна даже ничего не ответила, а инспектор уже понял, что варианты нужно повторить, и сделал это с удовольствием: ни одного, двух, четырех, семерых, хочу усыновить ребенка.

— Почему «хочу усыновить ребенка»? Это ведь про другое, — Яне показалось, что ее уже не просто знобит от волнения, но что в самом деле понимается температура.

— Не предполагается разъяснения смысла, — сказал инспектор, — предполагается совершенство вопросов и вариантов ответа. Пожалуйста, выберите и перейдем дальше.

— Я не понимаю, почему вы задаете мне такой вопрос. Я не думала… да причем здесь это вообще?

— А почему вы не можете ответить? Вы вообще можете иметь детей? Вы проверяли? Сейчас ведь у нас у многих девушек и женщин с этим затруднения. Ну, знаете как это бывает…

— Я могу ответить. Я не понимаю, почему вы меня об этом спрашиваете.

— Потому что об этом имеется вопрос. Так вы проверяли или нет?

— У меня будет трое детей.

— Вас в школе должны были научить отвечать именно на тот вопрос, который вам задают. В форме нет вопроса о том, сколько у вас будет детей. В форме есть вопрос о том, сколько вы хотите детей. Оно, знаете ли, разное, может сильно различаться.

— Я хочу иметь троих детей. Как в сказке. Понимаете? Вас устраивает?

— Нет.

Наверное, у Яны потемнели глаза, потому что инспектор быстро пояснил извиняющимся голосом:

— Такого варианта ответа нет. Есть варианты: ни одного, двух, четырех, семерых, хочу усыновить ребенка. Я должен поставить галочку возле нужного штрихкода.

— Я вам ответила честно. Вы хотите, чтобы я говорила вам правду или что? Может быть, вы сами расставите галочки? Как угодно. Я плохо себя чувствую. Понимаете? Можно закончить поскорее?

Инспектор засопел.

— Оттого, что вы станете волноваться и возражать, ничего не изменится. Нам с вами в нашей совместной работе нужно соблюсти два условия. Во-первых, вы должны говорить правду. Во-вторых, есть формальный аспект — то есть собственно форма ответа. Нужно выбрать один из вариантов. И совершенно напрашивается выход из положения.

Яна не понимала, какой выход напрашивается.

— Есть ваша мечта иметь троих детей. И есть варианты ответа. Совершенно очевидно, что вам нужно привести вашу мечту в соответствие. Начните мечтать об ином количестве детей, мы заполним форму и перейдем ко второму вопросу.

Он уложил анкету на стол и воззрился на Яну.

— Хорошо, — сказала Яна, — хорошо. Напишите двух. Или четырех.

— Не могу, — возразил инспектор.

— Почему?

— А вы врете. Вы по-прежнему хотите троих детей. Вначале вы должны захотеть иметь сообразное количество детей, и уже потом дать подходящий ответ. Обман — дело скверное, нечестное. Спросите хотя бы у проводника.

Яна поглядела в окно. Они ехали через какой-то редкий лес, поэтому огни практически не мелькали.

— Я не понимаю вас. Я хочу иметь троих детей. Всю жизнь хочу так. Чтобы как в сказке. Я знаю, какие они будут. Мы говорили об этом с моим женихом. Мы знаем имена, и для девочек, и для мальчиков. Что вы городите?

— Я рекомендую вам обратиться к первому или второму варианту. Проще как-нибудь преодолеть желание иметь собственных детей вовсе, чем захотеть иметь их в определенном ином количестве. Ну, по опыту так. Хотите, я вам помогу? Я знаю много историй о том, сколь отвратительны дети в целом. Вообще это не так сложно, как вам кажется. Что у вас там «Как в сказке»? Это очень просто переменить. Хотите, я расскажу вам, как…

Инспектор недоговорил, потому что в его пухлые щеки впились ногти. Раньше инспектор думал, что это такое иносказание — что женщина царапается. Он полагал, что в случае чего женщина обыкновенно дерется, как и мужчина. Только дерется слабее, потому что она женщина. А тут он непосредственно ощутил, как женщина пытается разодрать ему физиономию. Инспектор достал из кармана небольшую черную коробочку, наощупь нажал на кнопку, убедился, что из коробочки выехали чуть заостренные железные щупчики. Потом прикинул, где должен быть живот, и ткнул. Девушка взвыла, лицо освободилось. Инспектор убрал коробочку обратно в карман и достал платочки.

Он еще вытирал остатки красных подтеков, когда Яна открыла глаза.

— Вы напрасно так волнуетесь, — сказал инспектор, но уже не доброжелательно, а сухо, — измените мечту насчет детей и перейдем к следующему вопросу. Если бы вы проверились, и мы бы знали, что вы в точности не можете иметь детей, было бы гораздо проще.

Живот болел, но не очень сильно. Плохо было скорее в целом, а не в каком-то конкретном отношении. Ощущение высокой температуры не исчезло. Яна вдруг поняла, что единственный смысл сейчас может заключаться только в том, чтобы доехать и перейти границу. Потом, с Каем, ей будет легко понять, сколько детей нужно и нужно ли вообще. Голос матери, рассказывающей ту самую сказку, вдруг стал звучать тише и куда менее ясно.

— Я не хочу иметь детей, — сказала Яна, — я хочу спать и чтобы вы вышли вон.

Инспектор приподнялся, поглядел на нее, а потом поставил галочку возле одного из штрихкодов.

— Ну видите, как просто. Стоило ли драться из-за такой ерунды? Ну нету вашего варианта — выбрали другой. Я вам расскажу случай. Когда мы поступали в институт, нужно было заполнить графу «национальность». И вот приходит, значит, вепс…

— Как вас зовут? — перебила инспектора Яна.

— Ну, скажем, Борис Борисович, — ответил инспектор, легко прекратив рассказывать.

— Борис Борисович, — сказала тогда Яна, — давайте просто закончим с вопросами и с тем, что я там должна подписать.

— Хорошо. Следующий вопрос. Как вы относитесь к нашему премьер-министру?

Яна не отвечала, поэтому инспектор поглядел на нее вопросительно.

— Вы не назвали вариантов, — сказала она.

— Тут нет вариантов. Можно отвечать что угодно в любом объеме и в любой форме. Полная свобода, так сказать. Как вы относитесь — и баста.

Поезд сбросил ход, останавливаясь на какой-то станции.

— Я никак не отношусь к вашему премьер-министру. Мне всегда было на него наплевать.

— Трудно с вами, Яна Алексеевна, — укоризненно отозвался инспектор, — уже прямо и «вашему». И ни на один вопрос ответить не можете по форме. Вырабатывайте скорее отношение. Только искреннее. Впрочем, тут я вам легко могу помочь. Это совершенно нетрудно, правда. Не бойтесь. Вы знаете, как выглядит премьер-министр? В лицо хорошо знаете? Узнаете на фото? А на видео? Вот, посмотрите на моем телефоне. Сейчас я покажу.

Инспектор полистал что-то пальцем, запустил плеер и повернул его к Яне экраном. Он внимательно следил за выражением ее лица, а потом очень довольно сказал.

— Верю! Верю. Вот вы и выработали отношение. Быстро и замечательно. По образованию-то я политтехнолог, вот и не растерял пока навыков, работая инспектором. Вы пока досмотрите, чтобы закрепить, а я пока сформулирую сам ваше отношение. Вы не трудитесь, тут только искренность важна, а не слова. Негоже уезжать навсегда из страны, так и не сформулировав искреннего отношения к ее премьер-министру.

— Зачем вы мне это показали?

Теперь Яну еще и немножко мутило.

— Чтобы вы выработали отношение. Теперь, значит, третий вопрос. Не способны ли вы искренне любить другого человека? Есть варианты ответа: да или нет. Прошу. Только скорее. Вы сами хотели побыстрее, а затянули все невероятно.

Яна прикрыла глаза, чтобы сосредоточиться.

— Повторите, пожалуйста, вопрос.

— Конечно. Пожалуйста. Не способны ли вы искренне любить другого человека? Есть варианты ответа: да или нет. Очень просто.

— Да. То есть нет. Подождите, но это неправильно. Будет непонятно, что бы я не выбрала. Что за чушь вообще? Любой человек способен, причем тут я?

Инспектор даже не стал ничего говорить. Яна вдруг сама поняла, что на самом деле именно применительно к ней этот вопрос имеет отдельный смысл. У нее вдруг разом возникло множество вопросов к самой себе, и на все нельзя было ответить ни да, ни нет. Может быть, к Каю приедет вовсе не та девушка, которую он ждет? Она изменилась. А может, и вовсе никогда не была такой, той.

В любом случае инспектор ждал.

— Да, — ответила Яна.

— Прекрасно. Вам виднее, что именно вы имели в виду. Вот мы и ответили на все вопросы. Осталось только подписать отказик и можно идти инспектировать другие вагоны. Отлично. Вот, прошу вас. Отбывая на постоянное место жительства за границу, отказываюсь от авторских и иных прав на воспоминания обо мне. Дата, подпись.

Яна взяла бумагу в руки и перечитала сама. Документ выглядел совсем невзрачно — будто заявление о дополнительном выходном на имя начальника студенческой практики.

— Я не понимаю, — тихо сказала Яна.

— В этом разговоре «не понимаю» звучит уже не в первый раз, — сказал инспектор, — этим вы отказываетесь от разного рода прав на воспоминания о себе. И предоставляете государству право на формирование альтернативных воспоминаний о вас. Вот, пожалуйста. Государство имеет право создавать воспоминания о вас в следующих формах: книги, позиции в базах данных, свидетельские показания, порнографические и иные фильмы, записи в ЗАГСах, медицинские карты. Список не может считаться исчерпывающим и может дополняться без уведомления и подтверждения отказа. Это на всякий случай, вы же понимаете. Все подписывают.

— Каких фильмов? — переспросила Яна.

— Вам бы пошло, — нахамил в ответ инспектор, потому что разговор шел к концу, — просто подпишите вот здесь. Благодарю вас. Счастливого пути.

Яна, конечно, испытала облегчение, когда инспектор вышел. После беседы с ним она чувствовала себя скверно, но теперь ей все же казалось, что содержание этой беседы не столь уж действительно. Нужно, конечно, выспаться, а уже потом понять, чего ей в самом деле хочется. Она попыталась думать о встрече с Каем, но поняла, что это не слишком уместно. Ей хотелось перед тем словно бы умыться внутренне. Выгнать из головы инспектора со всей его порнографией, перестать волноваться и ежеминутно вздрагивать.

Она задремала было, но в дверь снова постучали.

— Да, — крикнула Яна.

— Можно ли мне к вам войти?

Весь дверной проем закрыл собой больших размеров мужчина — второй пассажир вагона. Он был грузен, но нелепо смотрелся не поэтому или не только поэтому. Нелепым было недоуменное выражение его лица, выпученные глаза, оторванные пуговицы на пиджаке, вытянутые колени брюк и нехорошая неухоженная щетина.

— Да, — отвечала Яна, — пожалуйста, проходите. Садитесь. Вы ведь не инспектор, не проводник, не пограничник, не таможенник, не адвокат и не профессор.

Пассажир подпрыгнул и выпучил глаза еще больше.

— Почему? Как еще адвокат и профессор? Какой адвокат? Какой профессор? О них ничего не знаю!

— А вам и не нужно. Вы ведь не можете быть беременны.

Мужчина явно обиделся и очень смешно попытался поправить живот.

— А поэтому для вас предусмотрены только те четверо, о которых вы уже знаете. Проходите пожалуйста, садитесь.

— Спасибо, — сказал мужчина, — а отчего вы плакали?

Яна вначале удивилась, потом улыбнулась и раскрыла зеркало. Глаза не поплыли, все было в порядке.

— Откуда вы знаете? — спросила она мужчину.

— Ну я же вижу. У вас заплаканные глаза. Мне это хорошо видно, — он застенчиво улыбнулся, — это же не в туши дело. Просто видно.

— Я стараюсь плакать без слез, — Яна почувствовала, что скверное самочувствие наконец начало отпускать ее.

— Это совсем неполезно, — отозвался пассажир, — плакать нужно, наоборот, открыто. Тогда это даже немножко полезно.

Они поглядели друг другу в глаза, а потом вместе рассмеялись.

— Вот, я принес еды, — сказал мужчина Яне, — мне, вообще-то, совсем неполезно есть. Мне полезно сидеть на диете. Но я все равно ем. Смотрите, тут у меня гречневые хлебцы и сыр. Меня зовут Степаном.

— Яна, —отвечала Яна.

Степан разложил на столе небольшую тканую салфетку с вышитым оленем, распаковал хлебцы и нарезал сыр.

— Вот, — сказал он, — прошу. Нужно обязательно съесть весь сыр до того, как мы доберемся до границы. Продукты животного происхождения запрещены к вывозу.

Яну опять замутило. Она зажмурилась и сжала пальцами переносицу.

— Ай-ай, что такое? — Степан немедленно заволновался.

— Ничего, ничего, сейчас пройдет. Просто с этими продуктами и с этим инспектором…

— Тут есть врач. Может быть…

— Нет-нет! Только не врач. Этого врача я хочу видеть еще меньше, чем проводника или пограничника. Вообще не стоит волноваться. Сейчас все пройдет, и мы съедим ваш сыр. Вас ведь тоже инспектировали, верно?

— Верно-верно. Ну, как проинспектировали? Три вопроса и подписать бумажку. Я бумажку-то… вы точно нормально себя чувствуете? Все в порядке? Ну, славно. Вот, съешьте сыр. Я сложил для вас бутерброд. Я бумажку-то и не читал. Подписал, только чтобы отвязался этот. Ну и на вопросы ответил. Там вопросы несложные.

— Да? А я едва смогла ответить, — Яна осторожно откусила кусочек бутерброда и принялась жевать.

— Нет, у меня были простые. Я даже уже их позабыл. Но какие-то малозначительные, неважные. Например, какая у вас мечта. Ну, первый вопрос такой. Конечно, ответ нужно давать по форме. Я-то сразу сказал: похудеть. Сам собою ответ выплыл, это мое первое и главное стремление было. Но инспектор говорит: тут сноска. Среднесрочная сбыточность мечты должна быть не менее «уровня три». Он меня спрашивает: насколько вероятен сбыт этой мечты? Я растерялся даже. Наверное, невысокий, если по совести-то. Хочется-то хочется, но я и кушаю, и образ жизни располагает. Но инспектор вот сразу себя проявил эффективно, он свои обязанности знает. Куда-то стал звонить, где-то справился, прямо по телефону поднял мои медицинские документы, психологический портрет, который для визы делали, жене бывшей позвонили даже. И говорит: извините, это недостаточно сбыточная мечта. Измените, говорит, на что-то реалистичное. Я тогда… — тут мужчина покраснел, — ну… тут неловко. Словом, я инспектора спросил — можно ли, чтобы не похудеть, раз нельзя, но чтобы в мужском отношении оно не сказывалось? Пусть я буду и дальше полный, но в этом отношении… Инспектор снова справился. Нет, говорит, так еще ниже сбыточность выходит. Я чуть растерялся. Ну и он мне посоветовал не насчет здоровья хлопотать, а по творчеству. Например, говорит, можете мечтать научиться играть на скрипке. Сбыточность всяко повыше будет, чем со всяким здоровьем. А я никогда музыкой-то не занимался. Но ничего, оценили сбыточность, получилось, что как раз под три выходит. Инспектор мне подмигнул и потихонечку пошел навстречу — засчитал мечту. Так что теперь я не мечтаю похудеть, а мечтаю научиться играть на скрипке. Девушки любят, когда мужчина играет на скрипке?

— Некоторые любят, — отвечала Яна.

— Ну вот. Второй вопрос, кстати, был про женщин. Выбрать главные черты женского характера из списка. И список. Там и не разберешь, что имеется в виду, и список странный, и всего три можно выбрать. Ну, я как-то выбрал, но, признаться, уже не помню, что и как. А третий вопрос — что вы считаете своими сильными сторонами. Тут мы с инспектором возились-возились. Ничего не подходит. Чуть-чуть, да не подходит. И он мне говорит: ладно. Раз у вас никаких нормальных сильных сторон нету, мы в порядке исключения введем в форму ответа дополнительный вариант. Укажем «Не имеется». Так что инспектор мне в целом показался вполне способным в случае чего пойти навстречу, видите.

Яна старалась понять, в какой момент мужчина перестал ей нравиться. Вначале он показался забавным и симпатичным. Да, собственно, и не переставал быть таковым. Но нравиться перестал.

— Мне инспектор тоже помог, — сказала она, — я прошу прощения, спасибо вам за провизию и за то, что заглянули. Но я не очень хорошо себя чувствую, мне бы побыть одной, если вы позволите.

Степан немножко удивился, что его так резко начали прогонять, но поднялся немедленно.

— Разумеется, — сказал он, — конечно. Я пойду. Я если что — через два купе. А вы укладывайтесь отдыхать. Сейчас вечер, а границу только под утро проезжать. Спокойной ночи. Приятно было познакомиться, Яна.

Когда в дверь постучали и зажгли свет в купе, поезд уже стоял на какой-то станции. Дверь отъехала в сторону и в купе вошли двое мужчин в форме — один в зеленой, другой —в синей.

— Доброе утро, — вразнобой, но одновременно сказали мужчины, — пограничный контроль. Доброе утро. Поднимитесь, пожалуйста.

Яна села на полке и кивнула головой. После сна она снова скверно себя чувствовала. Живот, конечно, уже не болел, но озноб и тошнота вернулись.

— Проводник передал нам ваши документы. В дополнение к ним требуется письмо. Покажите нам ваше письмо.

Письмо было на месте, в бумажнике.

— Посмотрим, — сказал мужчина в синей форме, — посмотрим, что вам тут пишут. Что это за ерунда? Где перевод? А, вот. А то напишут на своей тарабарщине, а я чего? Я не разбираю. Настоящим подтверждаю, что Яна такая-то является моей невестой… хм. Ну ладно. И следует… Как вы познакомились-то? Граница же на замке. Тоже мне. Я вот считаю, что перед браком обязательно нужно друг с другом… поспать. А то вдруг не понравится. Ну ладно, ладно, молчу. Вы, конечно, понравитесь, чего уж тут. А вот он вам… молчу. Молчу и читаю. Так. Подтверждаю, гарантирую… так. Все по форме. Теперь идентификация. Вот ваш паспорт, а вот вы. Посвети-ка.

Таможенник достал из чехла огромный черный фонарь, наставил его на Яну и нажал на кнопку. Холодный голубой луч совершенно ослепил ее.

— Уберите руку от лица, — потребовал пограничник, — мне нужно сопоставить ваше лицо с фотографией. Смотри, какой у нее нос. На фотографии не видно. У Катьки такой же. Ладно. Туши. Она это. С моей стороны возражений нету. Можно ехать.

— Ладно. Тогда я. Что везем? Только личные вещи? Продукты питания животного происхождения везем?

Яна еще ничего не видела, поэтому просто помотала головой, не глядя на таможенника.

— Отлично. Проверим это утверждение. Вельзевул, иди сюда. Нюхай.

Он вышел из купе и сразу вернулся, ведя на поводке средних размеров овчарку с порванным ухом и проплешиной на загривке.

— Нюхай, — сказал собаке таможенник.

Вельзевул немножко постоял между полками, поворачивая лобастой головой, а потом сел.

— Вот, — сказал таможенник, — так я и думал. Имеются продукты питания животного происхождения. Возмутительное нарушение на границе.

Яна вскинулась было, но сил совсем не было. Она решила, что возмущаться бесполезно. Пусть лучше поищут и не найдут.

— Сейчас я вызову команду для тонкого поиска, — сказал таможенник, — подождем. Вельзевул, выходи. Ты больше не нужен. Уведите Вельзевула.

В коридоре вагона кто-то ходил, но чиновники в форме загораживали дверь, и Яна никого не видела. Они тихо переговаривались о каких-то собственных делах, не имеющих к Яне отношения.

—Вот, несут, — сказал наконец таможенник.

В большой клетке плотного пластика с гербом таможни на боковой стенке сидел бурый хорь. Он смотрел через дверцу блестящими глазами и крутил носом. Таможенник снял крышку, ухватил хоря за бока и посадил рядом с Яной на полку.

— Ищи, — сказал он.

Хорь поначалу просто сидел, оглядываясь и принюхиваясь. А потом вдруг стал карабкаться, царапаясь, по яниной руке, к плечу. Она отпрянула, но зверек держался крепко. Он взобрался к ней на плечи, еще покрутился немножко, а потом ткнулся мордой прямо ей в губы.

— Вот и поцеловались, — сказал пограничник.

— Вот все и вскрылось, — сказал таможенник, — вы недавно ели продукты животного происхождения. И теперь беспардонно хотите их провезти через границу. Обман раскрыт.

У Яны снова закружилась голова.

Когда она пришла в себя, количество людей в купе заметно увеличилось. Она признала по описанию адвоката, который связывался с кем-то по телефону. В лысоватом человечке, усевшемся напротив, угадала врача. А в коридоре, за спинами таможенника и пограничника, стояли уже хорошо знакомые проводник и инспектор. Они спорили о чем-то вполголоса, причем проводник возмущался, а инспектор посмеивался.

— Пришли в себя, — спросил у Яны врач, — здравствуйте. Я врач. Ситуация-то выходит неправильная, верно? Провоз продуктов питания животного происхождения. Если я правильно понял, сыр? Дайте-ка я еще раз погляжу.

Он приподнялся, потянулся вперед, как-то ловко разжал янины челюсти и сунул нос ей в рот.

— Да, точно, сыр — уверенно сообщил врач, отпустив ее и снова сев, — ну что отплевываетесь? Я врач. И не волнуйтесь. Вон, вас прямо трясет. Сейчас мы выясним скорость вашего обмена веществ и узнаем, можно ли считать, что вы везете сыр. Или что обмен ваш быстр, и вы уже не везете сыр. Ну что там?

— Связи нет, — отозвался адвокат, — не могу дозвониться ни до архива, ни до профессора, ни до кого.

— Это у нас бывает, — сказал таможенник, — что нет связи. На нет, как говорится, и суда нет. Удаленный пограничный пункт, вышки далеко. Вот и не ловит.

— История болезни, значит, недоступна. Экспертиза недоступна. Значит, требуется медицинское освидетельствование. Анализы взять, оценить скорость обмена веществ. И дать заключение — сыр это сейчас внутри вашего организма, или уже не сыр.

— В городе есть больница, — сказал таможенник, — сходите туда, пройдете обследование и вернетесь назад. Недалеко, километров десять. На следующий поезд вас посадят и поедете себе к своему… как его там? Каю. Ну что, ссаживаем? Кто за?

Яна упала в снег почти сразу, сделав всего два шага.

— Не идет, — сказал инспектор, глядя из двери вагона.

— Каждый сам выбирает, каким путем и как идти, — отозвался таможенник.

— Она не замерзнет? — спросил пограничник, — холодно же. Тридцать градусов. Чего она лежит? Курточка неубедительная у нее. Штаны тонкие. Под штанами есть колготки?

— Есть, — ответил врач, — я проверил.

Поезд мягко тронулся и тихо покатился к государственной границе.