дома нескучно
Как весело и с пользой пережить самоизоляцию

Ничего не осталось

9 November 2019

Photo by Steve Halama on Unsplash

В восемьдесят седьмом военных из нашего городка отправили в Афганистан, и я не успел осуществить свой план. Я опять делал уроки с Ниной и провожал её на дежурства, а ещё я забирал письма, приходящие от Васильева, чтобы они не достались сестре.

Месяцев через пять Васильев вернулся. Он получил тяжёлое ранение, и ему ампутировали ногу. Я радовался: Васильев больше не будет играть в баскетбол и не сможет лазить к нам в окно. Но Нина как будто не замечала, что Васильев стал калекой. Они пошли в ЗАГС и расписались. Дед сказал, что поможет найти квартиру для них на первом этаже, чтобы они могли переехать в ближайшее время.

Рыдал до рвоты. Я понял, что могу потерять мою Нину. Я следил за Васильевым и ждал подходящего случая.

Однажды по местному радио сообщили, что с зоны, находящейся неподалёку, сбежало несколько заключённых. Солдат из части отправили прочесывать лес. Васильев боялся за Нину и на костылях провожал её до работы. Почему-то он не понимал, что не сможет защитить её со своими костылями.

Я видел, как Васильев вышел за забор госпиталя, как махнул рукой Нине, прощаясь. Я крался за ним, прячась за берёзами и сжимая в мокрой от пота руке остро заточенную крышку от консервной банки. Асфальтированная дорожка прервалась, несколько метров надо было пройти по щебню. Васильев сосредоточился на дороге, а я прыгнул на него со спины и свалил на землю. Жестянкой я перерезал ему горло, видимо, не зря изучал книги деда. Когда Васильев затих, я убедился, что он не дышит, оттащил его подальше от тропинки и побежал домой.

Застирал свою одежду, тщательно смыл кровь с рук, оттёр жестянку и положил её в коробку с ключами. За окном лил дождь, под его шум я заснул и проспал до утра, мне ничего не снилось.

...А тело Васильева первой увидела Нина. Она ушла с работы, когда только начало светать. Торопясь, я забыл о костылях Васильева, они так и остались лежать на дороге. Нина увидела костыли, а потом и Васильева. Я ещё спал, а моя Нина сидела на мокрой земле, прижимая к себе мертвого Васильева. Появилась версия, что его убили сбежавшие уголовники, которых так и не смогли найти.

Нина плакала постоянно. Когда у нее заканчивались слёзы, она скулила, как раздавленный щенок. Дед гладил её по голове и укрывал пледом. Они спали сидя: мой совсем поседевший отец и Нина.

Ночью я проснулся от громкого голоса отца. Он вызывал скорую для Нины. Оказывается, она была беременна от Васильева, а ночью у нее началось кровотечение. Нину забрали в больницу, отец поехал с ней, а я вошёл в комнату сестры и посмотрел на кровать. Меня трясло от вида её крови на простыне.

***

Нина вдруг вспомнила, что в какой-то книге остались засушенные цветы — подарок Васильева. Она искала эту книгу так, будто эта находка могла бы оживить его. Не найдя книгу у себя, она заглянула в мой шкаф. И увидела простыню в крови. Я не мог с ней расстаться. Она испугалась и позвала отца. Вдвоём они перерыли мою комнату и нашли коробку, в которой я хранил ключи, украденные у Нины письма Васильева, мою жестянку. И они решили от меня избавиться. Отправили к тётке. А через год мой отец умер от сердечного приступа.

Нина уехала в Питер. Я писал ей письма, она не отвечала. Уверен, что она их даже не читала. Я ждал, что она приедет ко мне, но напрасно. У меня была единственная фотография Нины. Я гладил её лицо на этом крошечном фото, но через несколько лет изображение размылось. Я пытался вспомнить черты её лица, но они исчезли из моей памяти. Я любил её, а она хотела меня забыть. Всё, что я сделал — это было ради неё. От любви к ней.

Недавно я понял, что Нина перестала быть для меня идеальной. Жизнь потеряла смысл. Что-то случилось с людьми. Даже Васильев, которого я ненавидел, был в тысячу раз лучше всех, кто меня окружает.

Мне больше некого любить. Я не знаю, как разговаривать с женщинами. Я подходил ко многим девкам на улице, в кафе, на выставках и говорил жуткие вещи, а они хохотали и называли меня эпатажным. Но были и те, которые смотрели на меня как на старый ботинок, валяющийся на обочине.

Я открываю книгу с пожелтевшими страницами и рассматриваю расплывшееся от времени посвящение, написанное чернильной ручкой: «Моей дочери Нине, замечательному человеку и врачу. 02.05.86». А между 32 и 33 страницей лежат засохшие одуванчики. Больше у меня ничего не осталось.

Иногда мне снится сон, в котором отец, Нина и Васильев идут по берёзовой роще, держась за руки. А я прячусь от них за деревьями, хотя больше всего на свете хочу оказаться рядом.

Начало: Дрожь