Учительская сага, I полугодие, глава 15 (4),

Василий, подергивая себя за уже почти полностью отросшие и принявшие свой обычный вид рыжеватые усы, начал рассуждать как бы сам с собой:

- Пацаны, давайте, попробуем пойти, так сказать, индуктивным путем…. Какие ассоциации приходят вам в голову при слове «пошлость»? Мне, прежде всего, приходит на память другое понятие – «эгоизм». Более того, вижу даже четкую генетическую связь между этими понятиями…

На лице у Полины изобразилось недоумение. От Василия это не укрылось.

- Чувствую ваше некоторое непонимание. Давайте попробуем разобраться. Пошлость – это как бы порождение эгоизма, его внешнее проявление. В некотором роде это синонимы, это разные пласты одного и того же – стремления к собственной выгоде…

Василий еще как бы приостановился, но словно выйдя на уже видимый им прямой путь, с некоторым жаром продолжил дальше развивать свои мысли:

- Замечали ли вы когда-нибудь, друзья, какой пошлый вид у нас с вами, когда мы увлеченно разгрызаем вкусную мозговую косточку или поглощаем шашлык? Какой неистребимый оттенок пошлости приобретают наши любования на самих себя в зеркало в связи с какой-либо долгожданной обновкой, новой стрижкой или прической? Как разяще пошлы бывают самовлюбленные молодожены, там, не знаю… - кавалеры полученных только что орденов, новоиспеченные депутаты, победители и победительницы всевозможных конкурсов и обладатели грантов?.. Хочу сформулировать не мною открытый, но мало кем осознаваемый закон пошлости…

Василий выделил голосом последние слова и посмотрел на окружающих его масовцев. Петрович, уткнув кулак в бороду внимательно, но с каким-то опасением смотрел на него. Как бы тот ни сказал еще чего-нибудь «крамольного».

- Ну, готовы?.. Слушайте:

Всякое наше действие, или, кстати, может даже и бездействие, через которые мы получаем какую-либо личную выгоду и услаждаемся от этого, автоматически становится пошлостью….

Да, пацаны, я много об этом думал…. Еще Достоевский писал о том, что, если мы задумали какое-либо благородное дело, но только на малюсенькую толику, даже на волосок рассчитываем получить из него какую-либо выгоду для себя, то наше благородное дело тут же рушится как карточный домик. Эту выгоду для себя можно сравнить с ложкой дегтя в бочке меда, которая, как известно, портит всю бочку, так и наша пресловутая выгода портит и разрушает все дело, неизбежно опошляя его…

Василий опять заговорил вдохновенно, красивыми, образными предложениями и оборотами речи…

- Причем, выгода эта не обязательно материальна. Она может быть социометрической – это когда в результате преднамеренного унижения кого-то мы повышаем свой статус, манипулятивной - когда, давя на чьи-то слабости, добиваемся своей цели…. Какой еще?.. Психологической - когда переживаем эйфорию, а других намеренно вводим в депрессию, и еще много какой…. То есть выгодная пошлость рвется присоединиться к любому нашему действию, подчинить себе чистые намерения нашего духа, свести на нет все его благородные побуждения…. Кстати, друзья, я как-то задумался: какой процент у меня занимают дела, которые я делаю из абсолютно бескорыстных побуждений, без надежд на получение какой-либо выгоды…. Знаете, что получилось?.. Не более 3-5-ти процентов. Значит, все остальные дела могут иметь - и имеют! - при себе стойкий запашок пошлости…. А что у вас?..

По этому поводу в кильдиме масовки разгорелась дискуссия. Особенно остро Евгения настаивала на том, что тогда и самые обыкновенные дела, как-то – есть, работать, ходить в туалет – все это тоже «пошлость», так по сути своей они все для «собственной выгоды». Василий тут даже вынужден был пойти «на попятную»:

- Пацаны, давайте не будем впадать в крайность и не принимать в расчет абсолютно необходимые дела по самообслуживанию: есть, пить, одеваться, мыться?..

- Как не будем?.. Ведь это по твоей философии и есть самая настоящая пошлость?!.. И наш учительский труд – тоже пошлость!.. Мы же за него получаем деньги, которые тратим на себя?..

- Кстати, если взять наш учительский труд… - с улыбкой глядя на «резвость» Евгении, присоединился к ее словам Василий. - Знаете, что-что, а здесь мы, учителя, имеем преимущество перед другими профессиями. Редко кто из нас услаждается материальными или какими-либо другими выгодами от нашего педагогического труда. Согласитесь?..

- Как знать, как знать!?.. – решила вставить реплику Котик. - Некоторые учителя получают, думаю, большое удовольствие, унижая и оскорбляя детей. Вон, когда Голыш кричит на кого-то, кажется, что она чуть не оргазм испытывает…

Смелое заявление Котика вызвало взрыв смеха.

- Причем, испытывает его многократно и с разными детьми!.. – поддержала Котика Полина, чем только подлила масла в огонь.

Они вместе сильно «не любили» Голышеву. Да и вообще, ее мало кто «любил» в школе.

- А все-таки, Поделам, ты зря наехал на замужних женщин… – продолжила Котик. – Большинство из нас не о сексе думает, а о том, как бы детей прокормить…. Или ты, может быть, скажешь, что и в воспитании детей тоже есть какая-то пошлость?..

После той «памятной» прочистки Светлана Ивановна предпочитала демонстративно молчать присутствии Василия, всем своим видом показывая свою обиду и «оскорбленность». Но иногда все-таки не могла удержаться.

- Хороший вопрос! – снова оживился Василий. Он наоборот не упускал ни единой возможности контакта с Котиком. - Итак, казалось бы, априори благородное дело – воспитание собственных детей. Кажется: где здесь место пошлости? Разве это само по себе не абсолютно благородное дело?..

Василий подождал немного, никто не «поведется» ли…. Но все уже ждали какой-то подвох.

- Но скажите, разве мы не думаем про себя: вот сейчас я пыжусь, поднимаю на ноги детей, терплю все трудности и лишения, а когда состарюсь - детки позаботятся обо мне?.. Будет кому кружку воды подать…. Разве это не пошлость, разве это не выгода для себя?..

Последние слова его потонули в гуле возмущенных голосов. Говорили почти все и одновременно. Общий смысл сводился к тому, что это «естественно»…

- Но, друзья, скажите, разве это не по принципу «ты мне – я тебе», разве это не стремление, пусть к естественной, согласен, но все же выгоде?.. А значит, и здесь есть место пошлому мотиву…

- У тебя во всем пошлость! У кого пошлость в голове, тот ее во всем вокруг себя видит – даже в дружбе самых лучших друзей!.. – уже не на шутку завелась Котик. И ее намек был более чем «прозрачен».

Упорство Василия стало сердить уже не только ее. А портить себе настроение в предновогодние дни никто не хотел. Поэтому постепенно разговор замялся и перешел на другие темы. Расходились уже по полной темноте.

* * *

Василий и Полина возвращались вместе из школы.

Стоял чудный декабрьский вечер. С утра еще чуть моросил дождик, днем резко похолодало – стало морозно и туманно, и за это время все обледеневшие ветви деревьев и провода успел опушить густой колючий иней. А сейчас небо неожиданно расчистилось, и вместе с ним словно открылась настоящая предновогодняя сказка.

Вся черная смоль небесного свода настолько густо оказалась покрытой бесчисленными мириадами трепещущих звезд и звездочек, что, казалось, будто само небо приблизилось к застывшей от изумления морозной земле. Опушенные густым инеем, деревья словно проросли белой «хвойной» бахромой и стали походить на искристые сахарные «кущи». В желтовато-золотистом отсвете фонарных огней под лилово-белым блеском звездных гирлянд каждый «слюдяной» кристаллик, каждая снежинка, каждая «хвойка» хрупких морозных соцветий мерцала нежнейшими переливами всех цветов радуги. Под тяжестью морозных «шуб» разлапистые ветки тополей прогнулись и стали походить на новогодние, обложенные белой ватой, «лапы» елок. Время от времени, начиная откуда-то с вершины, обрывался один из серебряных колючих комочков, и тогда, нарастая от ветви к ветки, задевая и приводя в движение целые «горы» инея, этот комочек превращался, достигая земли, в искристый звонкий снеголедопад, и его хрустальный звон наполнял напряженный студенистый эфир морозного воздуха радостным и одновременно щемяще-грустным предновогодним томлением. Почти бесснежная, как будто съежившаяся от мороза земля под деревьями уже была усыпана кусочками этой хрустальной россыпи, словно кто-то, поторопившись отпраздновать Новый год, раздавил под «елками» много-много прозрачных стеклянных игрушек...

Здесь в хрустально-бирюзовой тени знакомого пластикового навеса, теперь словно «замороженного» и «проросшего» белыми пупырышками инея, там, где 1 сентября они пережидали грозу, Василий впервые поцеловал Полину. Он был настолько восхищен всей прелестью «зимней сказки» - всей этой волнительной «замороженностью» окружающей обстановки, что и Полина воспринималась им как чудесная фея из этой же «социо-мистической» сказки. В своей пушистой белой шапочке с помпончиком и непокорной прядкой выбившихся из под нее искристых волос, она и в самом деле походила на «неожиданно выросшую» Дюймовочку, попавшую в «чужую» зимнюю сказку и сохранившую там все свое обаяние.

Расставшись с Василием и поднявшись к себе, она вышла на балкон и неожиданно заплакала, глядя в близкое звездное небо, которое в глухих звуках «обмирающего» зимнего города как будто прислушивалось к ней. Ей вспомнился похожий зимний вечер в Курской: она – восьмиклассница и он – Саша Кронов, ее «кавалер»-выпускник. Тогда в похожую зимнюю ночь – разве что снега было очень-очень много-много тогда – после первого их поцелуя, когда он, чтобы прикоснуться к ее трепещущим губам должен был наклониться к ее лицу и сдвинуть шапку себе на затылок, они поклялись друг другу в «верности на всю жизнь». И его глаза блестели как те же самые звездочки, которые сверкали так же и – вот, они те же, и так же сверкают…. А Саша…

Саша сразу после школы ушел в армию, призвался в Чечню и был убит в первом же бою…

Полина плакала, и трудно было сказать, чего больше было в ее слезах – счастья или горя…