Глава 2. Первое грехопадение

И вот однажды наступает период, когда любовь перестает быть предсказуемой прекрасной сказкой и превращается в нечто такое, что действительно сбивает с толку и заставляет чувствовать себя не в своей тарелке. К живущей себе преспокойно в душе любви вдруг начинает присоединяться все наше тело, и мысль об этом не только не приносит ничего приятного, но, напротив, вызывает отторжение. Оказывается, что за безоблачно счастливым союзом мамы и папы скрывается совершенно не тот подтекст, о котором мы знали. 

Это случилось, когда мне было чуть больше десяти лет. Одной из девочек в нашем классе каким-то образом стало известно, откуда берутся дети. На самом деле мы все конечно знали, что дети рождаются из животов своих мам, но мы правомерно полагали, что там они зарождаются сами собой в нужное время. Роль отцов воспринималась нами как чисто социальная: обеспечивать семью, руководить ею, ну и просто так для того, чтобы было веселее жить. Но то, что мы узнали про них на самом деле, было ужасно. Никто не хотел в это верить.

Конечно, мы уже начали изучать ботанику и были знакомы с пестиками и тычинками, однако их двусмысленная роль, тонко заложенная в наше развитие идеологами школьного образования того времени, вовсе не занимала наше воображение с точки зрения каких-то аналогий с любовью человека. Ну, пестики, ну тычинки, ну оплодотворение, причем здесь мы и наши родители? И вот на тебе, оказалось, что очень даже причем. И если назначение пестиков и тычинок не вызывало у нас какого-либо нравственного отторжения, то открытие, чем на самом деле занимались наши родители по ночам, было уж слишком. Это никак не укладывалось в голове.

Мы с подружкой выразили свой решительный протест открывшейся тайне. Мы решили, что достаточно хорошо знаем своих родителей, чтобы поверить в такое. Может быть, кого-то и родили подобным образом, но только не наши с ней родители. Мы родились как-нибудь по-другому. Наверняка должен существовать какой-то иной способ рожать детей, вместо такого постыдного, о котором мы узнали. И уж если это и впрямь окажется когда-нибудь правдой, то мы с ней уж точно ничем подобным заниматься не станем и сразу договоримся с будущими мужьями, что ничего подобного в нашей жизни не будет, а детей возьмем себе в детском доме. Так мы справились с первой жестокой тайной любви, хотя отголоски ее с тех пор стали преследовать нас постоянно.

Начались первые неприятности со стороны нашего тела. Привыкнув к его удобному и совершенному устройству и функционированию, мы вдруг начали сталкиваться со всякого рода непонятными сбоями и неудобствами. Появившиеся на месте груди бугорки неприятно ныли и неприлично выпирали сквозь одежду. Трусики перестали быть идеально чистыми уже на следующий день, лицо предательски и не к месту неожиданно краснело, а на носу, лбу и щеках стали появляться противные прыщи. Наконец стало известно, что рожать детей больно, целоваться противно, и вдобавок ко всему скоро наступят критические дни, на которые мы все были обречены пожизненно. Вот тебе и счастье любви.

Нам с подругой казалось ужасно несправедливым, что за все должны платить женщины: у них месячные, им рожать и кормить грудью, а мужчинам - только удовольствия и никаких забот. Однако после некоторых размышлений мы пришли к выводу, что быть женщиной все же намного приличней, чем мужчиной.  Всякий раз на пляже, когда нам доводилось видеть какого-нибудь мужчину в плавках с явно выпирающим под ними мужским достоинством, мы искренне жалели его, представляя себе, как ему должно быть совестно ходить с таким постыдным уродством у всех на виду.

Что же касается любви, то в нашем понимании разделились между собой две вещи: была семейная жизнь, где надо было рожать детей и все такое прочее, и была просто любовь, в которой ничего этого делать было не надо, а можно было просто мечтать, гулять, держась за руки, обниматься, нежно прижавшись друг к другу. Стало понятно, почему на свадьбах заканчиваются все сказки.

И вдруг однажды летом произошло нечто, что повергло мою душу в полное смятение и заставляло краснеть всякий раз, как вспоминалось. Именно поэтому я постаралась как можно скорее забыть это событие, похоронив его на самом дне моей девичьей памяти. Это касалось моего двоюродного брата Сашки, с ним и другими двоюродными братьями и сестрами по папиной линии мы встречались обычно летом у бабушки в деревне. Всегда радовались этим встречам, проходившим в шумных играх и недоступной в городе свободе. Однако в то лето что-то изменилось.

Компания перестала быть прежней и, можно сказать, распалась. Сашке исполнилось восемнадцать лет, он закончил школу и приехал готовиться поступать в медицинский институт. В это лето он привез с собой боксерские перчатки и, нацепив их, ловко и эффектно вертелся в каких-то апперкотах и хуках. За то время, что мы не виделись, он сильно изменился, превратившись, как мне тогда казалось, во взрослого мужчину. Грация и сила сквозили во всех его движениях, в веселых серых глазах поселились хитрые насмешливые чертики, голос окреп, взгляды его смущали, и весь он был похож на Д'Артаньяна, которому не хватало только шпаги и коня.

Он больше не принимал участия в наших общих занятиях, как это было раньше, а тусовался со старшим родственником, нашим общим дядей Володей, который был всего на год его старше. Днем они занимались, работали по дому или мерились силой в разных спортивных состязаниях, а вечерами, нагладив стрелки на брюках и начистив ботинки, уходили на танцы. Все мы вместе с тетками выходили за ворота и смотрели им вслед, воображая, какого шороху они наведут среди местных девчонок, два высоких загорелых, мускулистых красавца.

С танцев они возвращались за полночь, когда все в доме уже спали. Я плохо засыпала в душной, переполненной людьми комнате и почти всегда видела, как вернувшийся с танцев Сашка укладывался на свою постель в углу комнаты. Перед тем, как лечь, он в одних плавках красовался перед зеркалом шифоньера, сжимая бицепсы то одной руки, то - другой. 

В свете Луны мне хорошо были видны очертания его сильного мускулистого тела и вдруг, совершенно неожиданно для меня самой, меня пронзило острое желание оказаться в его объятиях, сильно-сильно прижаться к его груди и полностью отдаться в его волю, пусть он делает со мной все, что хочет. Самое ужасное, что я прекрасно представляла себе, что именно. Желание было настолько неожиданным и острым, что я чуть не задохнулась и не потеряла сознание. Сердце колотилось как сумасшедшее, а все лицо нестерпимо горело.

Утром я не могла смотреть Сашке в лицо, а его хитрые серые с чертиками в глубине глаза, казалось, преследовали меня повсюду. Мне казалось, что он знает, о том, что произошло со мной ночью, и о чем я думаю. Это было нестерпимо. Как такое могло случиться со мной, с человеком, поклявшимся никогда не иметь ничего подобного с мужчиной?! 

Я была вся в смятении, я ненавидела и стыдилась себя. Я знала, что об этом я не смогу рассказать даже своей самой близкой подруге, от которой у меня никогда не было никаких тайн. Я чувствовала себя опозоренной и погибшей навеки, сердце мое было разбито. Мне было двенадцать лет, и я знала, что с любовью покончено навсегда, никогда больше я не позволю себе пасть так низко.

(Продолжение следует...)

© Copyright: Анастасия Обнорская, 2018
Свидетельство о публикации №218021300754