Я иду и пою

Произведение напечатано в сборнике
"Среди однотипных коралловых будней",
Майма,Горно-Алтайская Республика,2015.

Я любила бывать у них дома. Необычным было всё: простор квартиры — при наличии двоих взрослых и четырёх дочерей в двух комнатах стояли четыре койки с никелированными головками, два стола деревянных и трюмо, обязательный атрибут девичества; свобода в общении; непринуждённая необязательность в отношениях.

Называли домочадцы друг друга пренебрежительно через «К»: мамКа, папКа, СветКа, ЛюдКа, ВерКа, ГальКа. А значит и во дворе к ним обращались, как я и сейчас уверяю, в грубой форме.

Удивляло и то, что раньше, чем учебники и тетради у дочерей появлялась не Бог весть какая косметика: губная помада, лак для ногтей, чёрный карандаш из коробки цветных «Искусство» фабрики «Сакко и Ванцетти». И обязательно крем «Снежинка» в стеклянной баночке, цена которого была в то время баснословно высока – пятьдесят копеек. А это стоимость трёх булок хлеба, либо двух литров молока, да ещё «двушечка» останется на звонок с телефона-автомата. Правда звонить тогда было некому.

А уж какой нетривиальный подход был у матери к методике преподавания школьного курса литературы:

- И что про этого Пушкина писать, чего его творчество изучать, если он умер сто лет назад. Только мучить детей. Сходите лучше «на улку» погулять.

После каждой зарплаты в шестьдесят два рубля пятьдесят копеек, мать выдавала дочерям по три рубля на личные расходы. Затем покупала в магазине по одному-два килограмма халвы, конфет «в фантиках» и печенья.

И никогда эта семья ни ходила за ягодами, ни делала заготовки на зиму, не выращивала поросят или куриц-несушек. Весь их побочный доход был от огорода, который, скорее, по инерции садила мать. Она же и ухаживала за овощами, никогда не привлекая к этому своих дочерей.

Бывало, Галька позовёт подружек на огородные делянки для дегустации первой редиски, когда другие родители строго настрого запрещали это делать своим детям. Выдернет младшенькая понравившийся росток, оценит его визуально – «мал ещё, пусть себе растёт дальше» и воткнёт в грядку. Так перепробовав все ростки и найдя пару троек пригодных для еды, съест их, предварительно обтерев подолом платья, и уходит из огорода. А мать потом вздыхает – «редиска опять чахнет и чего ей надо?..»

Весь гардероб дочерей находился в оцинкованных ваннах под койками. Сидит это Верка перед ванной на полу, вынимает одно платье, рассматривает его придирчиво:

- Грязное, пусть себе валяется, мамка потом постирает, а это – мятое, мамка погладит.

Наконец с самого дна ванны вытягивает наряд, пригодный только по ей известным критериям для похода в кино или на «свидание с парнями».

А опыт гендерных отношений у сестёр формировался до того, как приобретали навык чтения и письма. С какими страшными глазами, шёпотом вещала шестиклассница Верка подружкам в лопухах за домом то, как её старшая шестнадцатилетняя сестра Людка выпила в гостях у материного брата чай и забеременела от этого, потому что «дядька Генка подсыпал ей в чай порошок для беременности. Он же в тюрьме сидел, а там специально раздают им такие порошки, чтобы все беременели». И подружки потом доказывали достоверность информации своим матерям, которые в ответ лишь горько усмехались...

Отец переживал, а по лицу матери невозможно было определить оценку случившегося. Только она всё чаще стала сидеть за бутылкой «красненькой» «сам-на-сам». Обеденный стол стоял вплотную к окну.

Хорошо просматривался со двора, который всегда был полон соседей. Видно было не только — что пьют, но и чем закусывают домочадцы. И уж совсем ни для кого не стало секретом её пристрастие к спиртному, когда летним солнечным утром после обильного ночного дождя шла она — мать девичьего батальона по дворовой площадке босиком, неся в руках летние туфли и размахивала ими. При этом пела самозабвенно, да так громко, что в котельной, за огородами было слышно, из раннего репертуара Эдиты Пьехи:

- Я иду и пою, мне шестнадцать лет, у-ух!!!

А у самой уже третья дочь достигла возраста паспортного совершеннолетия страны Советов. Вторую беременность Людки на семейном совете решили оставить и пошли к родителям будущего отца сватать его за свою дочь.

Младшенькая — отцова любимица ни в чём не знала ограничений. Поэтому и родила в неполные четырнадцать. И это в первой половине семидесятых... Правда, отец дочерей в то время уже ушёл в мир иной.

А мать после потери речи и частичной утраты памяти продолжала работать — мыть полы в казённом учреждении. И так до последнего своего дня. Дочери все имели плотное знакомство с Бахусом. Однако, это не мешало им критично оценивать своё положение в обществе, всегда работать — мыть полы и петь, как их мать:

- Я иду и пою, у-ух!!!