Что на самом деле надо знать о "цифровизации"

2,6k full reads
6,3k story viewsUnique page visitors
2,6k read the story to the endThat's 42% of the total page views
8,5 minutes — average reading time
Что на самом деле надо знать о "цифровизации"

Иван Данилин,
Заведующий отделом науки и инноваций ИМЭМО РАН

Бесконечная череда полу-, а иногда и просто фантастических заявлений о революционных перспективах новых технологий свидетельствует не столько о блестящих перспективах экономического, инновационного и техноло­гического развития, сколько о серьезных структурных про­блемах экономики. Неудивительно, что сразу после кризиса определенную популярность набрали концепции «вековой стагнации» (secular stagnation).

Несмотря на то что единого и общепризнанного опре­деления понятия «цифровая экономика» (ЦЭ) не существует, в последнее время дискуссии по перспек­тивам развития цифровой экономики выходят на первый план, в целом ряде случаев именно на ЦЭ делается став­ка в реализации масштабных государственных программ и стратегий. В докладах крупных консалтинговых компаний, документах государственных структур и отчетах экспертных организаций, даже в ряде сугубо научных изданий настой­чиво проводится мысль о том, что мы стоим на пороге но­вой технологической революции, а темпы инновационного развития будут нарастать экспоненциально. Отдельные ви­зионеры и харизматичные предприниматели, наподобие Реймонда Курцвейла, Джереми Рифкина или Илона Маска, готовят нас к эре искусственного интеллекта, необычайным возможностям общества с нулевыми маржинальными из­держками и переселению на Марс.

Технологические изменения, которые мы наблюдаем, и правда имеют радикальный характер. Однако прилив технооптимизма (кстати, исторически имевший место не­однократно даже за последние 30 лет и ни разу не оправ­давшийся в сколько-нибудь полной мере), скорее всего, имеет иные корни.

Д. Мережковский в своей книге «Тай­на Запада: Атлантида — Европа» приписывал Бенито Мус­соллини по-настоящему провидческие слова, сказанные в межвоенный период, о том, что разглагольствования по­литиков о мире связаны с их страхом перед новой войной. Точно так же бесконечная череда полу-, а иногда и просто фантастических заявлений о революционных перспективах новых технологий свидетельствует не столько о блестящих перспективах экономического, инновационного и техноло­гического развития, сколько о серьезных структурных про­блемах экономики. Неудивительно, что сразу после кризиса определенную популярность набрали концепции «вековой стагнации» (secular stagnation).

Мы говорим про сверхвысокие темпы роста, но ни ста­тистика, ни прогнозы (включая долгосрочный прогноз ИМЭМО РАН) не указывают на возможность перехода мира к какой-то новой реальности экономического развития. Су­ществуют дискуссии о полноте отражений новых цифровых эффектов в ВВП как некоем композитном показателе, одна­ко, хотя в них безусловно есть свое рациональное зерно, пока что надежных альтернатив не просматривается, притом, что деньги, материальные блага и т.п. — «устаревшие» понятия, которым вот уже более полувека предсказывают сдачу пози­ций в пользу некоторых нематериальных соображений, все еще пользуются высоким спросом. Развитие цифровой эко­номики в США не привело к запустению городов и роскош­ных кварталов — хотя характер спроса и изменился.

Еще один традиционный показатель — рост произво­дительности труда — также не внушает оптимизма. В раз­вивающихся странах и прежде всего в КНР быстрый рост производительности труда объяснялся низкой базой роста, мощным притоком капитала, модернизацией всех отраслей экономики за счет импорта и диффузии лучших доступных технологических решений, повышения качества рабочей силы и в целом — человеческого капитала. Более надежную картину с точки зрения влияния инноваций и технологий на экономику поэтому дают наиболее развитые страны.

Но здесь в последние 30 лет — при всех технологических до­стижениях, от Интернет-революции и до целого ряда проры­вов в материаловедении, перспективных информационных технологий и пр. — мы видим, что темпы прироста остаются ниже не только исторических максимумов, но и историче­ской нормы. Очень показательна статистика США — несо­мненного технологического лидера мира. Согласно данным Бюро по статистике труда США (BLS), например, за послед­ние 10 лет прирост производительности труда в частном секторе американской экономики колебался вокруг от­метки в 1% (несмотря на мощный восстановительный рост в 2009–2010 гг.). В обрабатывающей промышленности — до сих пор инновационном лидере экономики США — по таким показателям, как объем НИОКР и число патентов (свыше 2/3 приходится именно на промышленность), показатели тра­диционно почти в два раза выше — но, опять же, только если учитывать данные по электронной промышленности и иным IT-секторам — в противном случае значения близки к средним по экономике. Прирост совокупной произво­дительности факторов производства (многофакторная производительность) в посткризисный период вообще в ос­новном имела выраженные отрицательные значения кроме (опять же, явно восстановительного) всплеска в 2010 г. (3,8%) и почти нулевых (0,2 и 0,3%) значений в 2013 и 2014 гг.

И это на пике оптимизма по поводу искусственного ин­теллекта, 3D-печати, робототехники и прочих перспектив­ных (emerging) технологий! Либо мы являемся свидетелями сбоя в воспроизводственных механизмах, либо налицо про­блема диффузии инноваций и технологий, либо мы невер­но оцениваем стадию инновационного и технологического развития. Или же просто считаем не то и не так. Возможно и то, что все эти ответы в той или иной комбинации верны.

Формально цифровая экономика в этом контексте стано­вится еще одним революционным нарративом, представляя некий новый Святой Грааль роста для регуляторов, обще­ственности, корпоративного сектора. Поэтому в общем-то неудивительно, что разные игроки определяют его по-разному. И все же, в отличие от многих иных кейсов, в случае с цифровыми преобразованиями — если очистить их от ше­лухи помпезных заявлений, неоправданного визионерства или столь же неоправданного пессимизма, — мы видим не­сколько более понятную картину, как в части бурного разви­тия рынков и коммерческих субъектов (ср. феноменальный рост электронной торговли в КНР и феноменов наподобие Baidu —Alibaba —Tencent, т.н. BAT), так и в уже проявляю­щихся эффектах для рынка труда и конкуренции, системы госуправления, финансового сектора, даже международных отношений и пр. Эти весьма любопытные последствия, включая их международные импликации, являются предметом все более пристального внимания серьезных исследователей в академическом и экспертном сообществах.

Существует огромное число значимых исследовательских вопросов и проблем. Все их рассмотреть не представляется возможным, поэтому укажем только некоторые — причем, в духе современных дискуссий, позволим себе нотки ви­зионерства, концентрируясь на ключевых рисках, вызовах и возможностях, а не на более реалистичных трактовках.

Во-первых, как представляется, мы входим в некоторую новую ситуацию в сфере глобализации и изменения пра­вил рынков. Ситуация с торговыми и логистическими плат­формами позволяет не просто более точно связать сложные стоимостные цепочки, но и создавать детерминистскую модель реализации экономической деятельности. Поми­мо положительных факторов, таких как вовлечение новых бизнесов и кругов населения в экономическое развитие (хо­роший пример — т.н. деревни Taobao), мы в перспективе можем наблюдать более сложную картину рынков, близких к состоянию «идеальной конкуренции» с неясными пока по­следствиями для инвестиций, оплаты труда, регулирования, системы государственного налогообложения и поддержки, а также устойчивостью — робастностью — системы в целом (как раз в силу ее высокого уровня взаимосвязанности).

Во-вторых, уже можем говорить не об открытости в при­вычном нам смысле слова, а о полной прозрачности, про­ницаемости и взаимосвязанности всего и вся. Говоря метафорично, мы вступаем в очень оруэлловский мир, только в отличие от реальности «1984» для этого контроля и наблюдения не нужны ни тоталитаризм с репрессиями Министерства любви, ни нормативно предписанный «мо­нитор» в каждой квартире. У нас есть смартфоны, которые вполне справляются с этой задачей, причем за наши же деньги. Несколько забавны рассуждения зарубежных коллег о конфиденциальности (privacy) в эпоху Android и iOS, Зако­на «Патриот» в США и пр. Оказалось, что мониторинг и кон­троль хорошо монетизируется, а в некоторых случаях, в Азии, может выступать и фактором коррекции социаль­ных практик индивида. Таким образом, нам только предсто­ит сформулировать новые понятия о конфиденциальности, новые подходы к управлению данными и пр. В этом отно­шении достаточно любопытны проекты, связанные с до­определением прав, монетизацией и иными действиями с личными данными, которые реализуются в Финляндии при поддержке бывшего агентства TEKES.

Третье — это опасность монополии невиданного ра­нее вида. Мы смотрим на монополии конца XIX — начала XX века, которые очень эффективно преобразовались в оли­гополии. Но давайте посмотрим на компании типа Amazon или Alibaba. Утверждая, что они устраняют посредников, подобные компании становятся посредниками нового типа (не говоря об их собственных контрактных производствах и иных офлайн действиях). Но суть в том, что эти посред­ники получают совершенно эксклюзивные рыночные ре­сурсы и возможности: за счет сетевых эффектов и масштаба их бизнеса вряд ли будет преувеличением сказать, что, не будучи частью их систем, вы уже в обозримом будущем мо­жете обнаружить себя практически исключенным из миро­вой экономики, довольствуясь в лучшем случае локальным рынком. При этом эти структуры активно наращивают поддерживающие, смежные бизнесы, объединяя в одних руках исторически всегда разъединенные бизнесы: логистику, финансы, систему доступа к потребителю, ресурсы и инсти­туты, обеспечивающие снижение информационных и тран­закционных издержек, производства и пр.

Это беспрецедентная история — и при этом государство пока старается ее игнорировать. В США действует де-факто практика, где антимонопольные мероприятия инициируют­ся в связи с критической концентрацией рыночных ресур­сов (что в случае с крупными платформами не всегда можно доказать) и/или угрожает «справедливой цене» (здесь плат­формы всегда дают эффективный ответ в виде снижения цены). В Китае взлет Alibaba и иных компаний BAT рассма­тривается как значимое направление национального «про­рыва», и регуляторы скорее будут склонны поддержать этих претендентов на глобальное цифровое лидерство, нежели ограничивать их, что и видно на примере господдержки тех­нологического развития BAT.

Однако эмпирически известно, что монополия провоциру­ет проблемы эффективности и создает проблемы для нормаль­ного развития рынков, включая рынок труда. Сигналы о чем частично мы уже можем наблюдать в части «продавливания» платформами и иными крупными цифровыми компаниями своих приложений, изменения условий работы партнеров из числа микро-, малых и средних предприятий и пр.

С технологической точки зрения пока ситуация носит обратный характер, так как технологии для цифровых ком­паний как раз являются важным фактором обеспечения своего рыночного доминирования (о чем весьма образ­но писал Питер Тиль в своей знаменитой книге «От нуля к единице»). Но сохранится ли такая ситуация на перспек­тиву тотального доминирования узкой группы цифровых компаний, сказать сложно, тем более с учетом вероятного подавления неких альтернативных решений или целых на­правлений развития.

И, наконец, соци­альный фактор, частично перейдя на позиции исследовате­лей, придерживающихся более «левых» взглядов, заметим, что мы замещаем рост благосостояния людей их доступом к очень узкой группе товаров и услуг, прежде всего к пер­сональной электронике, онлайн-сервисам и некоторым IT- платформам. Последние за счет шеринга и аналогичных подходов заменяют нам владение материальными благами, обеспечивая доступ к некоторым активам в форме услуги (Product as a Service). В определенном смысле слова, созда­ются условия для обедняющего (в некотором смысле!) со­циального роста, когда люди юридически имеют намного меньше того, чего они исторически добились с помощью со­циального движения в XX веке, сохраняя иллюзию высокого уровня жизни.

При правильном социальном конструировании это, воз­можно, прекрасное решение для эко-ответственного раз­вития (responsible development) и преодоления ресурсных ограничений. Однако и риски простого перераспределения благ и возникновения новых социальных разрывов крайне высоки.

Какие же есть возможности ответа на новые вызовы? Как представляется, можно зафиксировать серьезные проблемы с институтами, в том числе международными и глобальны­ми институтами управления.

В частности, регуляторы на данный момент не просто не воспринимают рисков развития инновационного и гло­бального секторов, а в некотором смысле их даже прово­цируют. Опять же, достаточно посмотреть на ситуацию с антитрестовским регулированием, где баланс рациональ­ных соображений поддержки новых технологий и субъектов и общественного блага может в любой момент стать неоче­видным. При этом уровень понимания происходящих про­цессов падает катастрофически. Сложность экономики и, в частности, инновационных и технологических процессов растет и, как можно понять, практически все субъекты пере­стают понимать характер, динамику и свойства изменений. Именно этим можно объяснить взлет консалтинговых струк­тур, популярность форсайтов и иных мер рефлексивного управления/управления на основе ожиданий (anticipatory governance) и пр.

В решении проблемы мы можем пойти по двум путям. Вероятно, оба они идут через кризис, потому что даже по­сле 2007–2008 гг. (не говоря об иных прецедентах) пове­рить в коллективный разум и рациональное предвидение сложно.

Первый путь — это ответственная экспертная дискуссия. И, в этом смысле, это коллективная ответственность науч­но-экспертного сообщества, тем более что пока дискуссии замкнулись на обсуждении светлых перспектив технологи­ческого развития, игнорируя целых ряд фундаментальных экономических и социальных и связанных с ними управ­ленческих вопросов.

Второй — это необходимость обсуждения, а затем ради­кального реформирования существующих либо формиро­вания принципиально новых национальных и глобальных институтов. Каждая посткризисная эпоха рождала новые экономические теории и новые институты. Сейчас мы не наблюдаем ни того, ни другого, и это несколько тревожный момент. Мы не можем справиться с теми вызовами, о кото­рых говорим, с помощью Всемирной торговой организации, традиционных структур ООН или ОБСЕ, сколь бы эффектив­ны они не были в прошлом. Очевидно, они сохранят свои функции, и их деинсталляция будет даже вредна и опасна, однако это не снимает с повестки дня иные вопросы.

Впрочем, к сожалению, в практическом отношении даже эти ответы требуют серьезнейшей проработки — как на уровне академического и экспертного секторов, так и в диа­логе с лицами, принимающими решения на пока еще не соз­данных или только формирующихся площадках.