Как я поехал в командировку по «Дороге жизни» с палкой колбасы из Елисеевского магазина

27 October 2020
4,9k full reads
6,5 min.
8,9k story viewsUnique page visitors
4,9k read the story to the endThat's 55% of the total page views
6,5 minutes — average reading time

Цикл статей "Моя блокада, которой для многих не было":

#это_нужно_живым — проект, объединяющий опыт поколений

Цель проекта: сохранить истории старшего поколения, которые никогда не были опубликованы в интернет-пространстве.
Информация о проекте: Слово инициатора проекта

Цикл публикаций, составленный из воспоминаний Романова Владимира Андреевича (1907 - 1996). Для публикации в канале «Хакнем» материалы предоставлены внуком автора Романовым Владиславом.

Шёл второй год блокады Ленинграда. Кому было суждено умереть от голода — умер. Остальные выжили. Как? Господу богу только известно, и кое-как медленно набирали силы. Я тоже выжил и постепенно, как и другие оправлялся. Какие у нас были силёнки, можно показать на следующем случае.

В энерголаборатории Ленэнерго мы строили аварийный диспетчерский пункт. Он был расположен в глубоком бункере. По ходу работ понадобилось перетащить секцию щита для приборов. Нормально для такой работы требуется четыре человека. А в это время десять человек облепили эту секцию со всех сторон, и лишь таким способом удалось перетащить её на место в бункер.

Много надо было набирать сил, чтобы стать полноценным работником. В связи с этим мне представляется странным, как это в одной из групп памятника блокады четыре мужчины, которые должны быть измождёнными, тащат здоровенную рельсину. Да этого не могло быть. и скульптор явно не имел представления о блокадных временах. Да и откуда ему об этом могло быть известно. Это надо было пережить.

Вес рельса достигал 150-200 кг.
Вес рельса достигал 150-200 кг.
Вес рельса достигал 150-200 кг.

Много из тех, кто был посильнее завели огороды на Выборгской стороне. Я не был на это способен. Дрова на зиму мы заготовили, сломав деревянную конюшню. Мне дали два куба и даже доставили домой. Как тяжело было перетаскивать эти доски на четвёртый этаж. Казалось работа никогда не будет окончена.

Вы не представляете каким подспорьем в те времена оказался дамский велосипед. Это надо самому пережить. Не надо было на работу идти пешком, а если требовалось отправиться на какую-либо из подстанций, например, к Кировскому заводу, то сил велосипед экономил очень много. Ехать было легко и потому, что практически никакого движения не было. Раз как-то я довольно долго ехал по Невскому с закрытыми глазами. На мужской велосипед, вероятно, мне и не было бы возможности сесть.

Лето прошло. Наступила осень, и я переехал в общежитие Ленэнерго. Домой ходил только по воскресеньям. В это время начали говорить о моей командировке на Волхов в группу Гамбарьяна. Эта группа проводила испытания генераторов, возвращённых из временной эвакуации в 1941-м. Не знаю почему меня решили послать. Господь бог это ведает. Ведь я был истощён, и от меня не так уж много было бы пользы. Говорили, что на поправку. Это звучало более правдоподобно. Немного поправиться и работать было бы можно.

Елисеевский магазин времен Блокады
Елисеевский магазин времен Блокады
Елисеевский магазин времен Блокады

В ноябре командировка была оформлена, и я должен был отправиться на переправу дороги жизни. По командировочным отправился в Елисеевский магазин за пайком. Каково же было моё удивление, когда в магазине, с заделанными стёклами я застал то, что было трудно представить. Там были колбасы всех сортов, ветчина и многое другое. На меня магазин произвёл фантастическое впечатление. Для кого-то было всё. Мне дали с полкило настоящей копчёной колбасы, которую теперь в 1976-м году и не найти, немного конфет и чего-то ещё. Колбаса наверно на меня произвела наибольшее впечатление, и об остальном я забыл. Всё в магазине казалось мне сказочным. Для кого-то блокада не была столь уж тягостна. Вот так-то, дорогие друзья. Были стало быть люди, которые не чувствовали недостатка даже в деликатесах.

Жена проводила меня на Финляндский вокзал. Я её угостил ещё вчера колбаской и тем, что мне дали. Погрузился в поезд, отправлявшийся на Ладогу. Надо сказать, что вещей с собой я взял, не сообразуясь со своими физическими силами и не захватил даже санок. Доехав до Ладоги, я выгрузился прямо в снег и обнаружил, что моя корзина мне не под силу. Контора была рядом, и мне сказали, что начался ледостав и движение судов прекращено. Ну и слава Богу. Мне туда одному, без посторонней помощи не добраться. Я затащил кое-как свою корзинку в вагон и просидел в нём до следующего дня, когда поезд должен был идти обратно. Утром поезд пошёл обратно, и я с грехом пополам, не помню уж как дотащился до своего общежития. Пришлось отложить командировку на некоторое время.

Расстояние от Ленинграда до Волхова порядка 120 км
Расстояние от Ленинграда до Волхова порядка 120 км
Расстояние от Ленинграда до Волхова порядка 120 км

Двинуться снова на Волхов оказалось возможным лишь в конце января 43-го. Лаврово шла машина высоковольтного района, и меня взяли пассажиром. Одет я был тепло в Ильюшкину шубу на меху, и на ногах были валенки, хотя и старые, но валенки. Мороз не был силён, и до «Дороги жизни» мы доехали хорошо. Вечерело и делалось холодно. Надо было съезжать на лёд. Машину остановили, достали ящик и раздали всем по четвертушке водки. Выпили, конечно, без закуски и странно, не было совсем противно. Стало тепло, и машина тронулась. Всё было спокойно. По «Дороге жизни» в обе стороны, непрерывным потоком шли машины. Справа и слева встречались регулировщики движения.

"Дорога жизни"  через Ладожское озеро связывала с 12 сентября 1941 по 30 марта 1943 года блокадный Ленинград со страной
"Дорога жизни" через Ладожское озеро связывала с 12 сентября 1941 по 30 марта 1943 года блокадный Ленинград со страной
"Дорога жизни" через Ладожское озеро связывала с 12 сентября 1941 по 30 марта 1943 года блокадный Ленинград со страной

Всё было очень мирно. Я задремал и очнулся лишь у выезда со льда в Кобонах. Машина шла дальше. Стало снова холодно — действие водки видимо окончилось. Прошло немного времени, и мы остановились около большой избы. Лаврово. Приехали. Было поздно. Все вошли в дом. Там уже спали. Разместили приехавших. Меня положили в сенях, где были свалены мешки с картошкой. Холодно не было, но в шубе было даже тепло, и я угнездился на полу. Я проковырял дыру в мешке и принялся есть сырую картошку и ел её с удовольствием. Теперь, кажется врачи считают, что сырую натёртую картошку есть полезно витамины. А тогда это было просто здорово. Поел и заснул. Картошки я не пробовал с начала войны.

Утром меня пригласили к завтраку. Все сели за большой стол. На столе стоял большой чугун с пшённой, дымящейся кашей. Положили полную тарелку и полили подсолнечным маслом. Полную глубокую тарелку! Вы можете себе представить это? Порция была непривычно велика, но ничего со мной не случилось. Дальше я должен был добираться до Волхова один. Поезд шёл вечером, часов в десять. Поэтому весь день я сидел дома у окна и смотрел как мимо, непрерывным потоком шли какие-то части. Солдаты были не русские. Это, как потом мне сказали, были казахи, и они подтягивались к фронту. Никто не знал, что дня через два будет большое наступление и прорыв блокады. Не снятие, а прорыв, непрерывного кольца. Войска всё шли и шли, а я сидел у окна в тёплой избе. А могло бы быть и иначе. Судьба.

Часов в восемь, я отправился к поезду, погрузив свой небольшой багаж на саночки и привязав его верёвками. На путях стоял состав из теплушек. Печурки топились и из труб шли дымки.

— К Волхову идёт?

— Да, садись.

Но как садись. Лестниц не было, а сил забраться у меня не было. Я стоял и смотрел, не зная, что делать.

— Куда тебе? — спросил какой-то дядя.

— Да на Волхов, но не знаю, как забраться — я из Ленинграда.

Дядя сказал: "Давай я подсоблю". Взял санки и подал их наверх. 3атем нагнулся и сказал: "Лезь по спине".

Типичный вагон-теплушка той поры
Типичный вагон-теплушка той поры
Типичный вагон-теплушка той поры

Мне подали из вагона руки, и я кое-как влез в теплушку и устроился около стенки. В вагоне было уже много народу. Было темно, и как светлячки вспыхивали огни цигарок, и приятно пахло махоркой. Печурка топилась и от неё доходило приятное тепло. Наконец паровоз прицепили, и поезд тронулся. Вагон покачивало. На стены падали красные отблески огня в печурке. Кто-то затянул песню, и остальные дружно подхватили старинный напев о том, как бродяга шёл домой с далёкого Сахалина. Мощно лились звуки этой русской старинной песни. Поезд шёл по тёмной равнине. Колеса постукивали на стыках рельс. Люди с этим напевом как бы объединились в одном мощном стремлении отстоять родину.

Сколько мы ехали, не знаю, но вот застучали колеса о множество стрелок. Большая станция. Волховстрой. Мне помогли слезть. Это было легче. Была тихая морозная ночь. Полная луна обливала своим серебристым светом многочисленные пути, и всё пространство вокруг станции. Я знал, что надо пройти немного вдоль реки и тогда попадаю на дорогу. Шёл я совершенно один. Снег хрустел под ногами. Казалось, что я один во вселенной. Дорога свернула к реке, и я спустился на лёд. Тишина была полная. Фронт видимо молчал. Сзади поскрипывали полозья санок. На той стороне тёмным силуэтом обрисовывалось здание ГЭС с темными глазницами громадных окон. Медленно, не торопясь тащился я по пустынной дороге, залитой лунным светом.

Наконец, я на другой стороне и видимо близко у цели. Всё как будто вымерло. Ни живой души. Иду вдоль улицы. Постучал в дверь одного из домов. Вскоре послышались шаги, и мужской голос спросил из-за двери: "Вам что?" Я сказал, относительно цели моего прибытия, и что мне надо Гамбарьяна. Оказалось, что он живёт рядом в соседнем доме. Я поблагодарил и отправился дальше. Что делать? Не ночевать же на улице. Стучу. Было два часа ночи. Вышел Леон Герасимович:

— Здравствуй, как дела?

— Да вот прибыл в твоё распоряжение.

— Подожди меня.

Выходит вскоре опять и даёт мне записку: "Будешь жить рядом — куда ты уже заходил, иди сейчас".

Благодарю и иду в тот дом, где я только что был. Стучу опять и показываю записку. "Пожалуйста, идите за мной". В доме тепло и пахнет варёными овощами. Иду за человеком, впустившем меня. "Тише? — говорит он — Все уже спят." Открывает дверь комнаты и показывает мне койку: "Вот ваша койка, ложитесь спать, света не зажигайте, завтра договоримся". Я осторожно иду к койке, и, стараясь не разбудить никого, начинаю раздеваться:

— Это Владимир Андреевич? — слышу голос Георгия Павловича Дубровина.

— Да я, Георгий Павлович.

— Ну ложитесь. До завтра.

Я быстро раздеваюсь, и ложусь на мягкую постель и закрываюсь одеялом. В комнате жарко, но приятно. Давно я не был в такой обстановке. Рядом слышно тиканье ходиков. Всё тихо, только слышно лёгкое похрапывание на других койках. Долго не могу заснуть от непривычности обстановки, от тепла постели и от непривычной тишины.

А как там у Сони? Холодно, и может быть обстрел или бомбёжка. Я лежу в тёплой комнате, на мягкой постели, под чистыми простынями и тёплым одеялом. А она? Холодная комната, немного подогретая буржуйкой — этой неизменной спутницей русского человека в его трудные времена, холодная постель, электричества нет и нет воды, еда впроголодь. Постепенно засыпаю крепким здоровым сном впервые за много дней военного времени.

Автор: Романов Владимир Андреевич, во время войны работал в Ленэнерго, после войны закончил аспирантуру и до конца 1970-х годов преподавал в Ленинградском политехническом институте.

Если вы (или ваш родственник) были участником важных событий, которые хотели бы сохранить в памяти других людей — присылайте свою авторскую заметку (+ плюс фотографии из личных архивов) нам на почту info@haknem.com , мы опубликуем в рубрике #это_нужно_живым от вашего имени.

Подпишитесь на этот хэштег, чтобы читать другие истории 👉 ##то_нужно_живым

Цикл статей "Моя блокада, которой для многих не было":

1 статья

2 статья

3 статья

4 статья

5 статья

6 статья

7 статья

8 статья

9 статья

10 статья [Текущая]

11 статья