Они лишили его свободы, замуровали заживо

В «глазок» смотрели. Еще не оборачиваясь, Владимир Царюк почувствовал: за ним наблюдают. И верно. Оглянувшись, он увидел за круглым стеклом чей-то глаз.

Тихо звякнули ключи, сухо, словно затвор карабина, клацнул замок, дверь распахнулась. В камеру в сопровождении «пшодовника» — старшего надзирателя — вошел комендант тюрьмы Юнчис.

Разговор начался издалека: о погоде, о здоровье — впрочем, какое может быть здоровье у человека, разменявшего в тюрьме второй десяток лет, — о новостях с воли. Затем комендант извлек из папки исписанный листок бумаги, протянул узнику.

— Подпишите, пан Царюк, — требовательно сказал Юнчис.

Что за цидуля у пана коменданта? Царюк взял лист, быстро пробежал взглядом. После одиннадцати лет заключения ему предлагают свободу. Но какой ценой! В прошении, написанном от его имени, значилось, что он, Царюк, считает ошибкой свою революционную борьбу, отрекается от марксистских взглядов и обязуется быть «лояльным по отношению к панству польскому», что он признает себя виновным и просит лишь об одном — о снисхождении к нему, о помиловании.

— Н-не п-подпишу! — Царюк слегка заикнулся. Так всегда бывало, когда он начинал волноваться.

— Почему, пан Царюк? — удивился комендант. — Я не могу понять ваш отказ. Ваша партия разгромлена. Подпишите!

— Н-нет!

— Если вы, пан Царюк, не думаете о себе, то подумайте хотя бы о своих детях. У вас, если не ошибаюсь, их трое? — Заметив тень, омрачившую лицо узника, комендант усилил нажим: — Подпишите, пан Царюк, никто из ваших товарищей об этом не узнает. Мы умеем хранить тайну!

— Я с-сказал — не подпишу! Убирайтесь вон и не смейте приставать ко мне с вашими гнусными предложениями!

— В карцер его! — Звякнув шпорами, непрошеный гость выскочил в коридор.

В камеру на помощь «пшодовнику» влетели «дозорцы» — младшие надзиратели, заломили заключенному руки, поволокли в карцер. Гулко хлопнула дверь, щелкнул замок. В подвале воцарилась могильная тишина.

Царюк поднялся, потирая ушибленное колено. Осмотрелся. Карцер узкий и длинный, как гроб. Царюк горько усмехнулся. Душители свободы ждут не дождутся, когда его вынесут из тюрьмы ногами вперед. А он продолжает жить, жить и бороться.

Владимир прошелся по тесному карцеру — три шага вперед, три назад. Раскинул руки и уперся в ослизлые, холодные стены. Да, они лишили его свободы, замуровали заживо. Но они не в силах сковать его разум. «Я мыслю, следовательно, я существую», — всплыла в памяти строка, прочитанная в одной из книг. Он мыслит, он думает, он вспоминает о прошлом. Раздвигаются мрачные тюремные стены, и они, его враги, больше не властны над ним...

Понравилась статья? Поставь лайк, поделись в соцсетях и подпишись на канал!