Много буков о малых пенсиях

23.06.2018

Разумеется написанный мною для сайта "Политаналитика" огромный трактат о пенсионной реформе не мог влезть в публикацию целиком. Однако и опубликованная и сокращенная части трактата содержали массу важных аргументов, терять которые насовсем было бы жалко. Поэтому я предлагаю читателям моего канала на "дзен"-е уникальную возможность прочесть полное изложение моих мыслей о пенсионной реформе и... запастись терпением, текст действительно длинный и мыслей в нём сильно больше одной. Для удобства читателей я разделил текст на небольшие главки.

Пенсионная катастрофа Первого мира

«В ближайшие тридцать лет, согласно официальным прогнозам, правительства большинства развитых стран будут вынуждены тратить ежегодно от 9 до 16 процентов ВВП на обеспечение старости своих граждан. Это приведет к повсеместному увеличению налогообложения от 25 до немыслимых 40 процентов с каждой заработной платы – причем даже в странах, где общий уровень налогообложения зачастую и без того превышает 40 процентов!»

- цитирует бывшего министра торговли США Пита Петерсона знаменитый американский консервативный публицист Патрик Бьюкенен в своей книге «Смерть Запада» и продолжает уже от себя:

«Наступит финансовый эквивалент ядерной зимы. Если Европа желает сохранить свою сеть социального обеспечения, у нес есть три варианта: найти триллионы долларов за счет новых налогов; заставить женщин рожать вдвое и даже втрое больше детей; каждый год принимать миллионы эмигрантов из других стран. Старый Свет стоит перед суровым выбором».

Россия если чем-то здесь и отличается от Старого Света, то лишь в худшую сторону Трагические события ХХ века создали у нас гигантскую демографическую волну, чередование многочисленных (с тенденцией к сжатию) и малочисленных (без всякой тенденции к расширению) поколений. Усвоение гедонистического отношения к семье и деторождению, распад семей, откладывание деторождений на поздний срок, не оставляет нам почти никаких надежд быстро выбраться из демографической ямы.

При этом большую часть прошедшего под красным флагом столетия наша страна, хотя и находилась в числе наиболее развитых стран мира по основным экономическим показателям, имела весьма специфическую систему накопления и перераспределения богатств, которую можно назвать «конфискационно-социальным государством».

Приключения Матрёны в стране конфискационного социализма

Советская власть очень охотно отнимала — хлеб, потом землю у крестьян и помещиков, заводы у буржуев, церковные ценности — у верующих, доходные дома и квартиры у горожан, зарплату у рабочих (вспомним конфискационные послевоенные займы), право трудиться свободно у зеков и спецпоселенцев. И направляло отнятое на «большие проекты»...

За часть из этих проектов и сегодня не стыдно, хотя возникает вопрос — нельзя ли было достичь того же самого эффекта с меньшей степенью затраты человеческого капитала, другие представляются разбросом и растратой ресурсов страны на формы деятельности актуальные только в рамках идеологизированной коммунистической системы — экспорт революции, «подъем» уровня жизни в советких республиках за счет русского центра и т. д.

А вот отдавать советская власть не очень любила. Будучи в теории социалистическим государством, СССР долгое время сохранял платное образование не только в вузах, но и на высшей ступени средней школы. Пенсии долгое время назначались в основном таким своеобразным категориям стариков, как «участники террористического акта по убийству Александра II» и всевозможные совпартслужащие (кстати, для широких кругов чиновников, военных и членов их семей пенсии и немаленькие существовали и при царизме).

Сталинская модель социализма базировалась на беспощадном угнетении и бесправии русской деревни, жители которой долгое время даже после урбанизации оставались большинством населения страны. Полноценная пенсионная система «для всех» появилась в советской деревне только... на рубеже 1970-х, после построения «развитого социализма» и за 10 лет до обещанного коммунизма.

До того же момента ситуация была как у солженицынской Матрёны (напомню, что рассказ "Матрёнин двор" является практически документальным):

«В ту осень много было у Матрены обид. Вышел перед тем новый пенсионный закон, и надоумили ее соседки добиваться пенсии. Была она одинокая кругом, а с тех пор, как стала сильно болеть, — и из колхоза ее отпустили. Наворочено было много несправедливостей с Матреной: она была больна, но не считалась инвалидом; она четверть века проработала в колхозе, но потому что не на заводе — не полагалось ей пенсии за себя, а добиваться можно было только за мужа, то есть за утерю кормильца. Но мужа не было уже двенадцать лет, с начала войны, и нелегко было теперь добыть те справки с разных мест о его сташе и сколько он там получал. Хлопоты были — добыть эти справки; и чтоб написали все же, что получал он в месяц хоть рублей триста; и справку заверить, что живет она одна и никто ей не помогает; и с года она какого; и потом все это носить в собес; и перенашивать, исправляя, что сделано не так; и еще носить. И узнавать — дадут ли пенсию».
Матрёна Васильевна Захарова. Фото А. Солженицына. 1956 г.
Матрёна Васильевна Захарова. Фото А. Солженицына. 1956 г.

Пенсию за мужа Матрёна в итоге выхлопотала:

«Всё же к той зиме жизнь Матрены наладилась как никогда. Стали-таки платить ей рублей восемьдесят пенсии. Еще сто с лишком получала она от школы и от меня.
— Фу-у! Теперь Матрене и умирать не надо! — уже начинали завидовать некоторые из соседок. — Больше денег ей, старой, и девать некуда.
- А что — пенсия? — возражали другие. — Государство — оно минутное. Сегодня, вишь, дало, а завтра отымет».

Восемьдесят рублей, напомню, это те деньги, которые в 1961 году, после очередной конфискационной денежной реформы станут восемью рублями. Примерно такие пенсии — 10-15-20 рублей оставались уделом колхозников весь советский период. Для сравнения бабушка автора этих строк, сумевшая заделаться горожанкой после войны, в позднесоветские времена получала 60 рублей и её пенсия считалась маленькой.

Практически никаких социальных преимуществ трудящимся сталинский социализм не давал, а его небольшие плюсы излиха компенсировались тягостными минусами — не только искусственной бедностью, голодовками и террором, но и к примеру, высокими налогами и помянутыми уже принудительными займами.

Полноценным социальным государством СССР начал становиться одновременно (и даже с некоторым опозданием) с западными странами, принявшими в 50-60-е году кейнсианскую модель экономики — высокие налоги, высокие социальные выплаты, перераспределение большей части национального дохода через зарплаты, а не ренты, стимуляция платежеспособного спроса, скрытая стимуляция накоплений в форме жилищ, а не капитала на который получается рента.

СССР двигался по тому же пути, что и «великое общество» Америки и «справедливое общество» Европы — только с запозданием. Конец 50-х, повсюду в Европе уже установлены высокие налоги, национализированы ряд крупнейших концернов, платятся стабильно высокие зарплаты — Маленков выдает колхозникам паспорта, а Хрущев, на фоне голодных бунтов в Новочеркасске, начинает массовое строительство жилья. То, на что средний европеец вынужден был копить годами, через ипотеку или в банке на счете, средний советский человек получал бесплатно, правда не в собственность. Тем не менее, накопление происходило.

Конец 1960-х, в США разворачивается параллельно со вьетнамской войной программа «великого общества», включающая беспрецедентную поддержку бедных и накачивание среднего класса за счет обложения богатых — в СССР Брежнев наконец дает пенсии колхозникам и советская власть впервые в своей истории обращает внимание на развитие Нечерноземья (которое, впрочем, почти уничтожила перед этим кампанией по ликвидации неперспективных деревень).

Полноценный социализм (не в марксистски-ленинском смысле, а в том, что называлось на Западе welfare state) был построен лишь к началу 1980-х. Он базировался не на прогрессивном обложении, а на всеобщей конфискации со всеобщим же уравнительным перераспределением, которое из-за общего низкого уровня казалось современникам отнюдь не уравнительным (в перестройку критики советского режима сполна воспользовались темой привилегий номенклатуры).

Он сочетался с искусственной бедностью, постоянным дефицитом внутренней торговли, однако успокаивал тем, что государство обещало долгосрочную стабильность и возможность «бесплатно» получить то, на что в рыночных обществах требовались бы крупные накопления (впрочем, для не желавших ждать были и эрзацы индивидуального накопления — жилищные кооперативы и т. д.). Мало того, СССР кажется единственной из развитых стран своевременно позаботился о купировании угрожающего демографического коллапса — законы начала 1980-х чрезвычайно стимулировали материнство и обеспечили последнее в нашей истории по настоящему большое поколение (впрочем не было ли это "волновым" эффектом?).

Позднесоветские люди уже на полном серьезе занимались тем, что на выпускном вечере высчитывали будущую пенсию своих детей.

На разграбе

Грустная правда состояла в том, что советская экономика структурно уже не справлялась с одновременным поддержанием такого социального государства, проекцией мощи сверхдержавы, дальнейшим научно-техническим развитием, и поддержанием хотя бы некоторой степени экономической автаркии (импорт превратился у позднесоветских людей в идола).

Добавим к этому структурный этно-демографический кризис — СССР становился всё менее русской, все менее европейской страной, которую буквально захлестывал демографический рост Средней Азии, дававшей гораздо более низкопроизводительный труд, но предполагавшей всё более высокую социальную нагрузку. Мы превращались в страну Третьего Мира.

Разумеется, это непростое уравнение возможно было решить — урезав идеологически-сверхдержавные притязания до национальных интересов, увеличивая экономическое и политическое неравноправие между республиками в пользу русского центра, начав аккуратную трансформацию экономики. Только всё это «аккуратно» было совсем не про атмосферу эпохи и состояние умов что партийной элиты, что научно-технической интеллигенции, что обывателя перед телевизором.

Вместо аккуратности постсоветская трансформация пошла по пути тотального социального дефолта. Капитуляция в Холодной войне. Роспуск СССР по советским административным границам с последующими кровоточащими национально-территориальными проблемами и фактическим геноцидом русских во многих республиках. Скоростная деиндустриализация, сопровождавшаяся разграбом, деликатно названным «приватизацией». Полное сгорание всех накоплений в огне инфляции, конфискаций и дефолтов 1990-1998. И всё это под сектантские заклинания о благодетельной «игре рыночных сил», которые после переходного периода обязательно всех обогатят и о непременном «просачивании богатств» от богачей к беднякам.

Справедливости ради, эти сектантские мантры не были чисто российским явлением. В то же время тот же путь проделывали США при Рейгане и особенно Британия при Тэтчер. 1980-е годы были для британцев таким же шоком, как для нас 1990-е. Но в этих странах болезненные антисоциальные реформы и рыночный фундаментализм сочетались с подъемом национального сознания и державных притязаний, в России же мы наблюдали одновременный крах всего — державного величия, национального достоинства, похищением исторических территорий, коллапсом промышленности и сельского хозяйства, исчезновением накоплений и веры в будущее. Нация превратилась в общество анонимных жертв ограбления.

Был ли постсоветский выход из социализма — лучшим? Нет, он был практически худшим из возможных. Другое дело, что когда некоторые противопоставляют постсоветской модели «китайский путь», то они просто не знают о чем говорят. Китай действительно добился огромного роста ВВП и развития индустрии, перешел от низкоуровневого казарменного социализма к высокоуровневой индустриальной и постиндустриальной экономики. Но, будучи социалистическим в смысле диктатуры коммунистической партии, государством, Китай не был и не является государством социальным. Никаких пенсий ни для кого, кроме госслужащих, там не существует.

В социальном смысле страна поделена на 100 миллионов богатых и сверхбогатых и полтора миллиарда бедных и нищих. Люди, завороженные уровнем жизни Шанхая обычно не заглядывают в сычуаньские деревни. Когда полгода назад я слышал обещания одного левого кандидата в президенты «за два года сделать так, как в Китае», я подумал, что пожалуй этот дядя с усами может и справиться: снизить ВВП на душу населения с 10 тыс. долларов по номиналу и 27 тыс. по паритету покупательной способности до 8 тыс. по номиналу и 15 тыс по покупательной способности и впрямь не так уж сложно. Нищать не богатеть. Если бы наша страна пошла «по китайскому пути» то начать пришлось бы именно с отказа от пенсионной системы и большинства остальных атрибутов социального государства.

В нашем же случае единственным островком стабильности среди всеобщего краха стали формальные социальные обязательства.

Пенсельгин

При "царе Борисе" сохранилась позднесоветская система тотального пенсионного обеспечения, даже улучшилась за счет выравнивания города и деревни, сохранились до какого-то момента, по крайней мере в имитативном виде, бесплатное образование и здравоохранение. Долгое время удерживались низкие тарифы ЖКХ. Долго длилась практически стопроцентная толерантность налоговых органов к доходам физлиц.

Фасад социального государства поддерживался тем легче, что был почти формальным — большую часть расходов съедала инфляция. Маленькие пенсии, маленькие зарплаты в госсекторе и тех же социальных службах. Возможность нивелировать все выплаты ЖКХ просто прождав несколько лет а потом заплатив сильно обесценившимися деньгами.

По сути, фасадная социальность государства была тем седативным средством, которое позволило рыночникам провести реформы 90-х, приватизировать и закрывать заводы, отпускать в свободное плавание целые отрасли, и... всё-таки остаться при собственной голове и не разорванными на части.

Вторым таким седативным средством стала бесплатная приватизация недвижимости. За десятилетия принудительного конфискационного социализма с людьми расплатились тем, что со временем стало стоить действительно дорого и что являлось базовым условием для существования в стране где половину года без центрального отопления жизнь невозможна.

То положение, в котором мы оказались сегодня, связано с тем, что формальные обязательства государства становились всё более реальными по мере государственной нормализации, формирования более-менее стабильных правил игры, и благодаря подавлению инфляции.

Не буду обсуждать, не стоило ли вместо борьбы с инфляцией в «тучные годы» стимулировать экономический рост и развитие производительных сил, - по моему, стоило, хотя бы потому, что при систематическом росте экономики, особенно несырьевых секторов, тот фискальный пирог, который мы бы делили с пенсионерами, был бы гораздо больше.

Но факт остается фактом — сегодня пенсионный рубль стоит гораздо больше, чем двадцать лет назад, и это несмотря на флуктуации цен на нефть и курса доллара. Сегодняшние деньги это деньги. А значит сохранять с милой улыбкой прежние социальные обязательства, рассчитывая разобраться с пенсионерами по принципу «ишака и падишаха», попросту невозможно. Конечно, тысяча рублей — это, сегодня, совсем не те деньги, что в 2008 году, но, тем не менее, это деньги — и через 10 лет они останутся деньгами.

В этом смысле сегодняшняя Россия попала в благословенный капкан «путинской стабильности», когда ситуацию приходится планировать не рассчитывая на то, что «через десять лет это будет неважно». Приходится объявлять искусственный социальный дефолт, поскольку расчета списать потери на спонтанные социальные дефолты пока нет.

Роботы, пушки и дети

Пенсионный кризис, характерный для всех развитых стран в числе каковых, нравится нам это или нет, мы в структурном и демографическом смысле пребываем, является для нас объективной реальностью. Наша демографическая пирамида действительно стоит на вершине и если не перераспределить нагрузку, то она и в самом деле рухнет.

Страна столкнулась с одновременным старением населения, внешнеэкономическим давлением, неизбежностью поддерживать очень высокий уровень обороноспособности и необходимостью совершить тот самый научно-технический, инфраструктурный и индустриальный рывок, без которого ни о каких пенсиях в долгосрочной перспективе вообще говорить не придется. За всё приходится платить, причем платить одновременно.

В среднесрочной перспективе мы не можем решить задачу за счет резкого увеличения и омоложения количества трудовых ресурсов. Даже если с завтрашнего дня каждая девушка начнет с 18 до 36 рожать по ребенку каждые три года, ближайшие 40 лет такой демографический рывок будет дополнительным экономическим бременем, большинство нынешних пенсионеров его позитивного эффекта не почувствуют.

Миграционные потоки и так уже доводящие многих до белого каления если они будут еще большим, то страну взорвут либо межнациональные конфликты и протесты, либо какой-нибудь Халифат. Нам нужна не меньшая, а значительно большая миграционная закрытость.

Если говорить серьезно, то самый важный содержательный вопрос, который перед нами встает в связи с повышением пенсионного возраста — это где будут работать старики, которые в 60 лет не выйдут на пенсию?

И здесь необходимо осознать, что никакой альтернативы жесткому протекционистскому закрытию нашего рынка труда в случае пенсионной реформы просто нет. Пожилые люди, вынужденные искать работу решением государства и обнаружившие, что все подходящие рабочие места заняты иностранцами благодаря либеральной миграционной политике этого государства, будут, прямо скажем, хворостом для любых потрясений и протестов и мы станем свидетелями многочисленных этнических и трудовых конфликтов.

Аргумент, что «мигранты молоды, а труд стариков востребован на рынке не будет» ложен по двум причинам. Во-первых, задача государства как раз в том и состоит, чтобы создать на рынке труда небольшой искусственный дефицит, который вынудит нанимателей всех типов обращаться прежде всего к российским гражданам. А, во-вторых, после недавнего конфуза с водителем-мигрантом на Ильинке, рассказавшим, что не спал 20 часов, кажется все убедились, что труд «молодых мигрантов» не является ни качественней, ни точнее, ни социально безопасней, чем труд пожилых граждан России. Большинство наших предпенсионеров все-таки обеспечены жильем и работать на пределе самоуничтожения им не придется.

Закрытость российского трудового рынка является обязательной предпосылкой для того, чтобы повышение пенсионного возраста не обернулось для нас серьезными социальными потрясениями.

Переконфигурировав демографическую пирамиду мы добьемся только долгосрочного результата, но не краткосрочного. И именно поэтому за такую переконфигурацию нужно браться здесь и сейчас - задача демографической стимуляции, особенно в депрессивных регионах центральной и северо-западной России, для нас объективно важнее роста размеров пенсий.

Решать задачу обеспечения стариков за счет снижения уровня обороноспособности, это значит заботиться о прическе на гильотинированной голове. России угрожает не утеснение на дальних рубежах, а пожар в прихожей и добровольная слабость будет означать, в частности, что беловежская международная система, дискриминирующая Россию, закрепится навсегда. Не вариант.

Жертвовать экономическим ростом, отказавшись от долгосрочных инвестиций? Это значит только лишить пенсий следующие поколения стариков, которым сейчас 20-30 лет. К их времени, если идти по этому пути, наша экономика превратится в голубого карлика.

Увеличить налоговую нагрузку, содержать стариков «на круг» всем? Пожалуй, это самое разумное из альтернативных предложений. Прогрессивное налогообложение позволило бы компенсировать часть дефицита пенсионного фонда. Но только если коснется среднего класса (тем самым подрубая его собственные личные накопления). Если же дело ограничится налогом на богатых и сверхбогатых, то мы столкнемся прежде всего с массовым уклонением от налогов и выводом капиталов — налоговый доход, тяжелым прессом ложась на экономику (даже уже двухпроцентное повышение НДС ставит под сомнение перспективы нашего экономического роста), будет всё равно гораздо меньше требуемого расхода.

Из всех решений, таким образом, хоть как-то похоже на решение только повышение налогов. Все остальные — вообще не решения.

Доживать работая или умереть получая

- Что ждет Россию в будущем?
- Много-много бабок.
- Что ждет Россию в будущем? - Много-много бабок.

И вот мы остаемся в замкнутом треугольнике пенсионных решений: а). снижение размеров пенсий; б). повышение пенсионного возраста; в). отказ правительства от стимуляции продолжительности жизни (борьба с алкоголизацией, ограничение курения, улучшение медобслуживания и т. д.), с расчетом осуществить скрытый геронтоцид.

При выборе между этими тремя вариантами более логичным кажется снижение размеров пенсий, но для экономики оно, конечно, более токсично. Общий доход пенсионеров при этом снижается (и создаваемый ими совокупный спрос, кстати, тоже), в то время как при увеличении пенсионного возраста есть надежда на то, что значительная часть пенсионеров получит доход, удержав свои рабочие места, а затем получит более высокие пенсии.

Фактически главная претензия критиков реформы — то, что по их мнению повышение пенсионного возраста тоже является скрытой формой геронтоцида — организм работающих между 55/60 и 63/65 пенсионеров будет изнашиваться и они будут раньше умирать, тем самым снижая количество потенциальных получателей выплат. В ход пускается статистика средней продолжительности жизни по российским регионам, который в иных случаях значительно ниже предполагаемого нового пенсионного возраста (разницу между средним и максимальным возрастом многие из постящих в соцсетях эти таблички явно не знают).

В России недопустимо высокий уровень ранней смертности мужчин. Но подавляющая часть этой смертности приходится на нынешний предпенсионный возраст. Пресловутый средний «возраст дожития» у мужчин, достигших 60, - 16 лет, то есть даже если он замрет на месте (а не будет расти, что более вероятно), большинство мужчин получивших бы пенсию в 60 получат её и в 65 и доживут с нею до 76, так что упрек правительству в заговоре с целью геронтоцида мягко говоря не обоснован. И это если не говорить о возможной психологической корректировке продолжительности жизни, когда желание «дожить на пенсии назло им всем» будет стимулировать людей проявлять большую живучесть и заботу о собственном здоровье.

Из имеющегося треугольника решений пенсионной проблемы повышение пенсионного возраста все-таки лучшее (что и показывает опыт других развитых страны среди которых наше пенсионный возраст давно уже наименьший). Среди внешних решений более-менее убедительно выглядит только возможность увеличения налоговой нагрузки на общество в целом.

Так почему же при этом предложение правительства вызвало реакцию, которую иначе как смесь непонимания, гнева, разочарования, порой с привкусом истерики — не опишешь. Попробуем разобраться. Содержательную критику в адрес проекта пенсионной реформы можно разделить на три потока. Первый — это административно-управленческие сомнения в экономической обоснованности и непременной необходимости этого проекта. Второй, — это указание на вопиющую социальную несправедливость данной реформы. Наконец, третий — это указание на её негативные социально-психологические последствия.

Есть, конечно, еще линия политических хайпожоров, вроде Алексея Навального, который еще несколько лет назад выступал за повышение пенсионного возраста, а теперь считает протестные выступления удобным методом повысить политическую капитализацию и немножко пошатать «режим», но этот политический цинизм мы обсуждать не будем.

А ты не воруй... Миражи коррупционного профицита

Наиболее убедительно и рационально звучит критика тех, кто указывает на тот факт, что дефицит бюджетных средств связан не столько с объективной экономической и демографической ситуацией, сколько с управленческой неэффективностью российского государства. Иными словами, страна богатая, деньги у неё на всё есть, но чиновники предпочитают продолжать воровать и распиливать бюджеты, а бюджетные дыры затыкать, затягивая пояса потуже пенсионерам.

Увы, за довольно долгий срок наша бюрократия и вообще элита составили себе и в самом деле какую угодно репутацию, кроме репутации радетелей о народном благе. То, что любые реформы вот уже довольно долгое время предлагаются и проводятся «за счет населения» не поспоришь.

В ситуации, когда Счетная палата, возглавляемая сперва Татьяной Голиковой, отвечающей теперь за социальные последствия реформы, а затем Алексеем Кудриным, многолетним лоббистом реформы, насчитывает бюджетных нарушений на 1,5 триллиона рублей, что превышает дефицит Пенсионного фонда...

В ситуации, когда по всей стране красуются дорогостоящие здания этого самого фонда...

В ситуации, когда нам регулярно попадаются новости типа «Губернатор решил из личных средств подарить автомобиль восхитившему его игрой футболисту»...

В ситуации, когда каждый, кто читает новости о 8,5 миллиардах полковника Захарченко, предполагает, что если потрясти 200 таких захарченок, то дефицит ПФР полностью покроется...

При таких вводных убедить граждан в том, что финансовую стабилизацию страны нужно начинать с отсрочки их выхода на пенсию, будет чрезвычайно сложно. И когда в ответ прозвучит, что миллиардеры-чиновники хотят есть живьем пенсионеров возразить на это окажется довольно трудно.

Вообще большой ошибкой в «пиар-стратегии» правительства стало то, что оно поставило вопрос о пенсионной реформе даже не изобразив попыток серьезного наведения порядка в расходовании уже имеющихся средств, не показав серьезных успехов в борьбе с коррупцией и растратой. Пенсионная реформа должна была восприниматься в качестве одного из последних средств финансовой стабилизации, а не как её старт (за которым неизвестно последует ли продолжение). Пока это всё слишком напоминает шутки по поводу социальной рекламы налоговой службы двадцатилетней давности: «В наших казино не хватает фишек. Пожалуйста, заплатите налоги».

Я уж не говорю о том, что на этом фоне скандально смотрится массированная поддержка крупного бизнеса, все эти десятилетия державшего деньги заграницей. Не говорю — потому что убежден в объективной необходимости такой поддержки, так как это поддержка все-таки не их английских поместий, а российских рабочих мест. Однако объяснить всё это обществу будет непросто.

Однако на деле аргумент от «коррупционного профицита» бюджета оказывается мнимым. Дело в том, что неэффективно использованные, растраченные и украденные деньги были растрачены и украдены на тех направлениях, где они, вообще-то, требовались на дело. То, что они были разворованы и разбазарены не говорит о том, что они не были на данном направлении не нужны. Чаще всего, это говорит лишь о том, что государство и общество недополучили чего-то важного.

Можно жесткими мерами серьезно сократить коррупционную нагрузку на бюджет. Можно добиться его лучшего исполнения. Но вот дефициту пенсионного фонда это мало поможет. Если у вас нет денег на мыло и украли деньги на спички, то после возвращения денег на спички у вас всё еще нет денег на мыло.

Развитое государство не может работать только на пенсионный фонд. Мало того, оно не может работать преимущественно на пенсионный фонд, если не намерено прибегнуть к собственной политической эвтаназии. Так что, увы, если мы начнем идеально хорошо исполнять бюджеты и пересажаем всех воров, то это значительно улучшит качество жизни в стране, но проблему пенсионного возраста никак не решит.

В экономическом аспекте проблему пенсий может решить только массированный экономический рост, то, что мы станем гораздо более богатым государством с высокоразвитой успешной экономикой. Это предполагает развитие производительных сил общества - и научно-технический рывок, и реиндустриализацию, и массовую роботизацию (последнее, конечно, противоречит перспективам выброса на рынок труда миллионов пожилых рабочих рук). Но всё это в краткосрочной перспективе требует вложений, а не дает отдачу, то есть пенсионную проблему никак не решает.

Угрюмые халявщики и восторженные партнеры

Второй поток критических аргументов, связанных с пенсионной реформой, это указание на её социальную несправедливость, на то, что, по сути, они является социальным дефолтом, фундаментальным изменением правил игры, проводимым властью достаточно внезапно, в одностороннем порядке и вопреки собственным обещаниям.

Здесь снова приходится указать на фундаментальную ошибку правительства в том, как оно представило реформу. У множества людей создалось впечатление, что вместо широкого обсуждения решение пытаются протолкнуть втихую, «под чемпионат». Вряд ли такой медийный эффект планировался государственным мужами, но результат получился обратный, атмосфера чемпионата с его огромными вложениями и массовым весельем лишь увеличила раздражение.

Большая ошибка была сделана и в том, как именно проводится пропаганда реформы. Бодрые молодые люди и предпенсионеры радостно благодарящие правительство за предоставленную им возможность проработать и пожить активной жизнью еще 5-8 лет, не внушают абсолютно никакого доверия и напоминают советских трудящихся, которые благодарят партию и родной ЦК за повышение цен на мясо криками «Жить стало лучше, жить стало веселее!».

Правительственных пиарщиков кто-то обманул: никто в здравом уме не отказывается от «денег нахаляву». Никто по доброй воле не отказывается от дохода. Отказ от дохода может быть либо инвестицией, но тема большего размера пенсий по достижении нового возраста звучит слабо, да и верят в это повышение, которое не будет съедено инфляцией, далеко не все. Либо отказ от раннего выхода на пенсию может восприниматься как жертва граждан в виду тяжелого общего положения экономики и общества.

Но для того, чтобы жертва была осмысленной и сознательной, необходимо было бы разъяснить подлинное место нашей страны на катастрофическом пейзаже глобального пенсионного кризиса. Мы же так исправно пели песню «всё хорошо прекрасная маркиза», что «денег нет, но вы держитесь» сказанное избирательно пенсионерам звучит странно.

Если бы у страны были внятно сформулированные долгосрочные цели: экономический рывок, восстановление геополитического статуса, демографический скачок, который, после того как мы выкормим новых детей, вернет нашу перевернутую пирамиду в нормальное положение, и если бы все осознавали, что равные жертвы принесет и чиновник, и бизнесмен, и пенсионер, и студент, то осуществление реформы превратилось бы в чисто техническую задачу.

Так же мы оказались заложниками стабильности. Основой нашей социально-политической модели в последние десятилетия был принцип недопущения новых социальных дефолтов, отказ от разрушительных «реформ» в пользу созидательных проектов. При таких условиях провести реформу слишком похожую на социальный дефолт, обманывающую ожидания целого поколения людей, оказывается достаточно трудным и нервозным делом.

Говорить об объективной социальной несправедливости данной реформы в целом, конечно, нельзя. Нынешняя конфигурация пенсионной системы возникла, как я уже сказал в начале, в рамках конфискационного социализма. У всех граждан изымалась подавляющая часть их легального дохода (а нелегальный жестоко преследовался). Это делалось и в форме искусственного занижения большинства доходов, и в форме поддержания товарного дефицита, и в форме прямых налоговых и займовых изъятий. Пенсии и бесплатные услуги от здравоохранения до предоставления государством квартир были формой возврата изъятого. И то, напомню, по отношению к значительной части населения, колхозникам, по сути осуществлялась пенсионная дискриминация. В таких условиях еще и не платить аккуратно достаточно ранних пенсий было бы чересчур даже для советского строя. А повышение пенсионного возраста для людей, которые проработали всю жизнь в рамках этой системы, где-нибудь в 1998 году, было бы верхом цинизма.

Нынешние предпенсионеры, не говоря уж о последующих поколениях, проработали почти всю жизнь в рамках другой экономической модели, которая позволяла приобретать частную собственность, делать накопления (причем с 1998 года они, в целом, не обнулялись), позволяла совершать выбор — отложить ли «на черный день» или потратить на дорогие машины и рестораны. Разумеется, такая возможность была отнюдь не у всех, но у довольно значительной части населения. Пенсия, ни в страховой, ни в покойной накопительной её части, не является единственным активом, скопленным за жизнь, а дополнительные годы работы, если эту работу, конечно, удастся найти, будут не почти бесплатной пахотой на государство, а продолжением работы на себя.

В этом смысле, для значительной части нынешнего предпенсионного поколения повышение пенсионного возраста в виду невозможности для российской экономики как-то иначе решить пенсионную проблему, вопиющей социальной несправедливостью не является. Для поколения начиная с 1974 года рождения, работавшего в условиях свободной экономики и никак иначе, вовсе никакой социальной несправедливости тут нет.

Хотя это не снимает с государства ответственность за экономическую политику, которая лишила значительную часть этих людей достойного заработка на длительное время, особенно в 90-е. Более-менее полно мы перестали быть «потерпевшими кораблекрушение» лишь с середины нулевых, когда эффект «путинской стабильности» заработал в полной мере.

Хождение по мукам

С людьми, работавшими в условиях рыночной экономики договориться на языке экономической рациональности правительство сможет. Совсем другое дело с теми, кто проработал, причем тяжело проработал, в советскую эпоху или всерьез попал под каток постсоветского социального распада и деиндустриализации. Тут вообще вряд ли возможен разговор в экономических категориях Поскольку мы натыкаемся на третий тип аргументации против пенсионной реформы, — социально-психологический и даже антропологический.

Трагедия ХХ века привела к тому, что значительная часть русских людей стали воспринимать жизнь в России как непрерывную муку. Это постоянно ощущается и в литературе, и в искусстве, и в бытовых разговорах, в самом установившемся у нас образе пенсионера, который всю жизнь маялся, а теперь доживает своё на мизерные копейки, которые как кость бросает ему государство в компенсацию за всежизненную маету.

Пенсия воспринимается не как благородная осень, когда человек пожинает плоды своего труда, а как короткая передышка между мучительной пахотой и мучительной агонией. И единственное чувство, которое в нашей социально-психологической топике вызывает пенсионер — это жалость и возмущение, что и без того всю жизнь мучившегося человека домучивают еще больше — маленькой пенсией, плохим медобслуживанием, теперь вот еще заставят работать лишние несколько лет.

Есть, конечно, молодящиеся людоеды, которые ненавидят «пенсов», почему-то считая их источником консервативных настроений и надеются, что те поскорее уйдут, после чего наступит полный гей-парад. Но таких меньшинство и им самим скоро уже на пенсию. Большинство привычно жалеет пенсионеров и готово помитинговать за них, даже если сами для себя угрозы в реформе не видят.

Самым главным препятствием для изменения ситуации с пенсиями в нашей стране является именно эта социально-антропологическая ситуация. Лишь когда в массовом сознании жизнь в нашей стране перестанет восприниматься как мука и маета, а пенсия предстанет итогом трудов и накопления, а не компенсацией «за то что жил в России», любые разговоры о пенсионной реформе будут неизбежно сопровождаться вспышками достаточно массовой и иррациональной социальной агрессии. Это будет тот ресурс гнева и обиды, который подорвет любую политическую стабильность без которой наше долгосрочное экономическое и политическое развитие невозможно.

Чтобы состоялась настоящая общественная рецепция пенсионной реформы, необходимо, таким образом, следующее.

Во-первых, чтобы общество убедилось, что никаких других ресурсов для затыкания финансовых дыр у страны просто нет, что на фоне продолжающегося чиновничьего пира во время чумы несколько затруднительно.

Во-вторых, чтобы люди перестали ощущать эту ситуацию как социальный дефолт и осознали свое личное положение в качестве выгодополучателей экономического здоровья страны в целом.

В-третьих, чтобы значительная часть наших сограждан перестала осознавать жизнь в России как маету и несчастье, за которые должна полагаться хоть какая-то компенсация. А для этого нам в общенациональном масштабе пора прекратить генерировать чувство национального унижения, бюрократического хамства и постоянный страх перед ограблением, с которого и начался разговор.

Умножение народа

Но преодоление чувства несчастья будет невозможно без заботы о здоровье старшего поколения, без того, чтобы оно жило больше и более продуктивно. Потому что без сбережения народа, которое мы справедливо объявили своей национальной целью, никакого смысла всё, что делается у нас в стране, не имеет. Однако такое увеличение продолжительности жизни без смены фундаментальных этических мотиваций вскоре вернет нас на новый круг всё того же пенсионного кризиса.

Поэтому в долгосрочном смысле всё прочие околопенсионные проблемы не решаемы без решения главной - как не только облегчить пенсионное бремя на общество, но и как вернуть на основание стоящую сейчас на вершине демографическую пирамиду. Как добиться того, чтобы основные национальности нашей Родины начали воспроизводить себя и восстанавливать численность. Как сделать так, чтобы гедонистические мотивации не уничтожали на корню желание рожать и воспитывать собственных детей.

Прогноз ООН. 
Для демографического скачка России достаточно увеличить уровень рождаемости на полребенка.
Прогноз ООН. Для демографического скачка России достаточно увеличить уровень рождаемости на полребенка.

Из-за особенностей советского эксперимента и создаваемой им искусственной бедности, большинство наших пенсионеров никогда не успело дойти до порога осознания главной «выгоды» пенсий — возможности вести независимое, не связанное с детьми, социально-идиотическое и гедонистическое существование: жить для себя, работать на государственную пенсионную систему, на старости наслаждаться одиночеством, умереть в уютном хосписе в окружении игрушек и клоунов.

Однако подспудной причиной протестов представителей среднего поколения, проработавших за достаточно приличные зарплаты и сделавших приличные отсчисления в пенсионный фонд было как раз ощущение ими угрозы, что у них пытаются отнять такой среднеевропейский гедонистический финал (впрочем, пенсионный возраст почти всех европейских стран гораздо выше).

Расскажи семье Алексеевых из Костромы как тебе трудно вырастить одного ребенка. И они расскажут как трудно вырастить 17.
Расскажи семье Алексеевых из Костромы как тебе трудно вырастить одного ребенка. И они расскажут как трудно вырастить 17.

Жестоко и несправедливо, конечно, апеллировать к опыту тех обществ, в которых дети являются заменой пенсии, хотя такие общества, как показал пример Китая, оказываются конкурентоспособны по сравнению с обществами гедонистически-пенсионными. Но нельзя не признать, что наличие детей, особенно если это не гедонисты-дети-гедонистов, серьезно облегчает жизнь любого пожилого человека.

Отпрыски (и автор этих строк может подтвердить своё утверждение опытом многодетного родителя) если их много, оказываются не только абстрактным продолжением рода, и не только нагрузкой и чувствительной статьей расходов, но и весьма существенным подспорьем в домохозяйстве.

А то, что общества многодетные имеют существенные преимущества в долгосрочном историческом выживании над малодетными — с этим, кажется, невозможно и спорить — достаточно вспомнить депопуляцию в Римской Империи и последовавшее за нею великое переселение народов.

От сбережения народа нам нужно перейти к умножению народа, иначе в прежнем количестве и качестве нам народа не сберечь.

***