Каково быть композитором?

Литературная запись Виктории СИМОНОВОЙ

Отрывки из книги (Уфа, 2014, изд-во «Инеш»)

МОЯ ПЕДАГОГИЧЕСКАЯ ПОЭМА

После 90-х я думал, что все в жизни узнал и теперь меня уже ничем не удивишь. Я перешел в то состояние, когда нужно только развивать то, что умеешь. Но оказалось, что это не так. Мне предстояло познать новую грань своего характера и начать новый вид деятельности.

После окончания института у меня было тайное желание попробовать себя в роли педагога. И как ни странно, с течением времени эта мечта не пропала. Те люди, с которыми я учился, работали в институте искусств педагогами, но меня судьба как-то не выводила на это поприще. Нет-нет, я задавал вопрос Рашиту Зиганову, который был заведующим кафедрой, нет ли возможности мне поработать со студентами? Но тут же возникал другой вопрос — а как именно я буду с ними работать? Это же связано с нотным материалом, который я просто не вижу..

Как-то раз, придя домой на Ленина, 162, на лестничной площадке я наткнулся на девушку. Оказалось, она ждала меня:

— Салават Ахмадеевич, я к вам.

Это была Гульнара Мухтаруллина. Она училась на четвертом курсе фортепианного факультета, и у нее появилось желание поступить на композицию. Она пришла, чтобы я послушал ее и взял в класс. Гульнара была готова перейти с четвертого курса на второй, лишь бы только иметь возможность заниматься творчеством. Больше того, она уже поговорила на эту тему в деканате, и ей сказали, что если я соглашусь, то меня устроят по совместительству в институт. Она показала мне фортепианные прелюдии и песни. Мне показалось это очень сырым, яркой индивидуальности я не увидел, но меня подкупило желание учиться и хороший уровень владения инструментом. Я подумал, что на слух смогу корректировать ее развитие, и взялся заниматься.

Гульнара оказалась очень старательной и восприимчивой девушкой, не лишенной таланта. Жаль только, что композиторским ремеслом занялась несколько позже, чем нужно. И по характеру, как сформировавшаяся личность, она не дотягивала по одной причине — она во всем сомневалась. А композитор, коль уж взялся переводить нотный материал на бумагу, должен быть уверен в том, что делает. Ведь подумать только — за всю историю человечества никому, кроме тебя, эта мелодия не пришла в голову! А если начать при этом думать: «Будут ли играть?», «Услышат ли то, что я хотела передать?», «Понравится ли слушателям моя музыка?».

Тем не менее мы начали заниматься. Сначала работали над прелюдиями для фортепиано, затем пошли романсы на русском и башкирском языках, квартеты, квинтеты, сонаты — то, что полагается по программе. Затем мы написали симфоническую поэму и даже приступили к опере, кстати, неплохо задуманной.

Меня радовало то, что у Гульнары ощущался рост как композитора, так и личности. И это придавало и мне уверенности в моих педагогических способностях — у меня было желание заниматься, мы слушали много музыки, осваивали компьютер. Другие педагоги, в частности, Салават Сальманов, Азамат Хасаншин, по поручению заведующей кафедрой композиции Лейлы Исмагиловой, помогали Гульнаре оформить правильно партитуры, клавиры.

Обучение Гульнары, самой дорогой и первой моей ученицы, мне приятно вспоминать. Мы занимались по методике Евгения Николаевича Земцова. Ему достаточно было мне сказать слово, намек, и я понимал свою задачу. Гульнара была такая же. Мы понимали друг друга.

Закончили мы хорошо, на пятерку Жаль, что потом она пропала из поля зрения. Причины понятны — композитору найти работу и устроить творческий процесс крайне сложно. Но человек она очень талантливый.

А после Гульнары ко мне в класс пришли новые ребята. Артур Мингажев и Дарья Жарикова. Артур по сравнению с Гульнарой был много слабее, к тому же крайне неорганизован. Он пришел после эстрадного отделения училища искусств и просто не представлял, куда влез и что здесь нужно работать. Сколько бы я с ним ни бился, он так и не научился трудиться по-настоящему. Какие-то удачные вещи у него были (квинтет для медных духовых инструментов, хоры, романсы), но он так нерегулярно занимался, что я попросил перевести его к другому педагогу. Когда на пятом курсе он представил дипломный концерт, я очень мало услышал нового, помимо того, что мы с ним написали.

Еще одна моя ученица, Даша Ж. Это и моя радость, и горе. Она была очень хрупкая, слабая здоровьем, и ко мне ее просто прикрепили на кафедре, без предварительного прослушивания. И началось наше знакомство. Послушав ее сочинения, я не был в восторге, но что-то интересное в этой девочке чувствовалось. Она была раньше лауреатом композиторских детских и юношеских конкурсов, хотя в наше время цена у конкурсов была совершенно другая. У нас раньше были лауреатами только Раджап Шайхутдинов, за ним же в Клингентале получил награду Владимир Суханов. В 70-80 годы на конкурсе Листа лауреатом стал пианист Вадим Монастырский. Вот это были победы! На международном конкурсе первым был я.

А дальше страна открылась, и конкурсы посыпались, как грибы. Я не говорю, что это просто — стать лауреатом, но цена у конкурсов очень разная. Они сейчас обесцениваются пропорционально их количеству.

Даша, окончившая училище искусств, выросла в интеллигентной семье, где поощрялись ее занятия композицией. Девочка получила хорошее образование, знала литературу, английский язык. Но идеи превалировали над воплощением. Забегая вперед, скажу, что она стала позже работать у меня секретарем и получила прекрасную школу, работая над «Наки».

Первый год мы позанимались, и как-то все потихоньку начало складываться. Я пригляделся, пустил в свободное плавание, потом увеличивал нагрузки, и она справлялась.

На втором курсе начал усиливать вопрос дисциплины и почувствовал сопротивление, которое дома, вероятно, выливалось в слезы. Мне стала звонить ее мама и задавать резкие вопросы. Ее не устраивало то, что мы иногда занимаемся у меня дома, но это было продиктовано только удобством — иногда у меня не было машины, и мне легче было работать дома.

Тем не менее работа продвигалась. Мы написали романсы (к чести Даши, на башкирском языке), обработки для хора на украинские и русские народные темы, квинтет, квартет, работали в разных жанрах. Но все равно Даша не выполняла то, что я просил. В ней говорило ее эго, и оно не давало слушать меня. Она стремилась сделать больше, и по-своему, но композиторское ремесло не давалось. Ведь секрет в том, чтобы научиться передавать с помощью нот именно свои мысли. А Даша чувствовала много, а выразить не могла. Может, она слишком распылялась, может, ее немножко испортили конкурсы и жажда быстрого успеха, может, некстати в годы учебы вмешалась личная жизнь с двумя замужествами, а может, я сам виноват в том, что не требовал с самого начала выполнять мои рекомендации. Кстати, когда на пятом курсе она мне показала свои стихи, я ей сказал, что нужно было ей идти в литературный институт с таким поэтическим даром.

К выпускному дипломному концерту Даша достаточно написала музыки: и фортепианные пьесы, и романсы. Мы решили добавить к этому списку форму покрупнее и задумали концерт для альта с оркестром, поскольку у Даши был приятель-альтист и проблема с исполнителем решалась сама собой. Для нас было важно освоить принципы классического письма. Даша взялась за дело с энтузиазмом, многое делала сама, консультировалась с исполнителем. Форма была традиционной, но в музыкальном материале включались национальные элементы. Концерт мы хотели в будущем включить в репертуар наших альтистов, поскольку он получался интересным и ярким.

Но получилось так, что приятель Даши уехал из Уфы, и мы обратились к прекрасному музыканту Владиславу Самойлову, с которым мы всегда понимали друг друга. Он с удовольствием согласился нам помочь, несмотря на то, что всегда отчаянно много работал и как руководитель своего коллектива, и как педагог ССМК, и как художественный руководитель по академическому искусству Башгосфилармонии. Для нас это было честью, что такой музыкант с нами сотрудничает. Он дал много ценных советов по оркестровой партитуре и, как человек ответственный и профессиональный, принял деятельное участие в работе. Концерт для альта в целом вышел интересным, хотя в третьей части еще можно было поработать и довести до нужного уровня.

В 2010 году мы заканчивали Академию искусств с тремя выпускниками на кафедре композиции, и среди них Даша. На экзамен она вынесла фортепианные пьесы, квинтет для духовых, хоры и Концерт для альта с оркестром. Во время подготовки к экзамену у нас была договоренность с капеллой об исполнении хоров Даши. И я предложил ей к четырем хорам добавить пятый для равновесия формы, поскольку там явно не хватало финальной части. Она согласилась, мы начали работать, все подчистили и вышли на экзамен.

Концерт выпускников удался. Прекрасно отработали все трое композиторов — и Фаниль Ибрагимов, и Надя Иванова, и Даша Ж. Всех комиссия похвалила, поставили пятерки, и председатель Госкомиссии дала прекрасный отзыв о нашей работе.

Некоторое время спустя, в середине июня вручили дипломы, ребята отгуляли и отметили это событие, а на следующий день после выпускного, когда мы с Дашей работали у меня в студии, мне позвонила

Салават НИЗАМЕТДИНОВ

наш ректор Амина Шафикова: «Ваша студентка Дарья Ж. переписала хор у другого композитора. Передо мной ноты ее хора и ноты из интернета. Я проверяю, и все сходится».

Я даже не могу передать чувства, которые испытал в тот момент. Меня бросало то в жар, то в холод, казалось, что сердце сейчас остановится. Диалог наш закончился быстро:

— Вы меня слышите?

— Слышу. Что нам делать?

— Зайдите ко мне.

— Хорошо. Мы сейчас придем.

Я повернулся к Даше и спросил: «Зачем ты это сделала?» Она сразу сникла и стала объяснять, что на экзамен должна была прийти мама и бабушка, и она хотела удивить и обрадовать их.

Что я мог сказать? Для меня подобные вещи за гранью понимания, это даже не обсуждается. Казалось бы, мне так трудно писать музыку, но никогда в голову не приходило украсть у кого-то. А у нее же и голова на плечах есть, и глаза. Попросила бы меня, я бы ей написал и подарил. А так взять чужое сочинение и выдать за свое.

Началось расследование. Мы пришли к ректору, и разговор состоялся нелицеприятный. В голове столько мыслей пронеслось! Как оказалось, после того, как прошел экзамен в институте, Амине Ибрагимовне позвонил руководитель хоровой капеллы Ильдар Ишбердин, который когда-то учился в Петербурге и оказался лично знаком с композитором, чей хор переписала Даша. Я только одного так и не смог понять — почему он не предупредил меня раньше, зная меня лично и слушая на репетициях, что поет его хор? Я бы успел предотвратить этот позор и не стал выносить на экзамен плагиат.

Жуткий был скандал. И как-то все сразу на меня свалилось — и в Союзе композиторов говорили, что я плохо работал на своем посту и неправильно распределял средства и оформлял документы. Начались попытки отобрать у меня ставку секретаря, который нужен мне как воздух. На трех собраниях в 2010 году решили таки ликвидировать ставку секретаря незрячего композитора. Причем члены правления СК знают, что для меня это самое больное место, но подписали. Это все равно что добить лежачего.

И третьим ударом стала Даша. Это был первый год, когда я официально начал работать в Академии, но случай вопиющий, и ректор совершенно правильно предложила мне уволиться по собственному желанию. Даше аннулировали диплом. А я получил на свою седую голову такой позор!

Самое обидное и смешное, что пострадал я один. Я же не могу знать всю музыку, которая пишется огромным количеством композиторов в разных городах и странах, и проверять все сочинения моих студентов на предмет фальсификации. Но мы прошли с Дашей все предэкзаменационные прослушивания, и никто на кафедре не заметил подлога, не почувствовал разницу между произведениями Даши и того питерского автора. Госэкзамен тоже прошел успешно. Но, конечно, вся вина на мне. Я должен был заметить.

К каким же результатам я пришел, заканчивая первое десятилетие нового века?

Я остался без работы. Правда, мое увольнение никаким образом не повлияло на мое отношение к Амине Ибрагимовне. Я и раньше знал ее как прекрасную пианистку и сотрудника правительства, когда она курировала работу творческих организаций, в том числе и Союза композиторов. В свои молодые годы она не только показала себя человеком большой души, высококлассным музыкантом, но и личностью, наделенной практическим и жизненным опытом.

Тонкая душевная организация совмещается в ней с дисциплиной и четким мышлением. Она всегда находила общий язык с музыкантами, вникала, переживала и принимала мудрые решения.

В моем случае она правильно предложила мне уволиться, но потом пригласила как совместителя на факультет башкирской музыки. Может, кто-то ее и осудил за этот шаг, но она не побоялась пересудов. Она знает институт изнутри, знает, какие у него проблемы. Она сможет поднять его на новый качественный уровень. Ведь в какой-то момент наша Академия потеряла свое высокое значение по воспитанию классических музыкантов. На некоторых кафедрах стали производить работников художественной самодеятельности и культпросвета. Но сейчас, думаю, Амина Ибрагимовна поднимет на должный уровень качество высшего образования в нашем вузе.

А что же я смог сохранить в эти годы испытаний?

Осталась голова на плечах, в которой еще живут идеи и мелодии.

Остался имидж композитора, который исполняется и востребован.

Осталось имя — Салават Низаметдинов. И если я и упал в глазах коллег, но в своих глазах я не потерял главного — веры в себя.

ГЛАВА 22.

О ЧЕМ Я МЕЧТАЮ

2011 год ознаменовался крутыми виражами в нашей культуре. К руководству министерством и разными коллективами пришли новые люди. В основном это люди самодостаточные, из культурной среды, богемы, но не приспособленные к нуждам крупных коллективов и руководству таковыми. Но беда в том, что здесь нужны лидеры, обладающие глобальным мышлением и умеющие видеть далеко последствия своих действий. Понять все указом не получится, с людьми так не бывает — это процесс. Сейчас, как я считаю, в нашей культуре достаточно стабильно работает только Русский академический драматический театр и Национальный симфонический оркестр.

Я спокойно это воспринимаю, потому что на моей памяти было несколько спадов и подъемов. И естественно, хочу, чтобы период нынешнего «разброда» прошел быстрее. Тревожно, что из республики уезжают талантливые люди, особенно молодежь, и предпочитают найти себя в Москве или за рубежом.

В смысле композиторской школы, я считаю, самая большая проблема сейчас

—    это отсутствие единого направления в коллективе. Лейла Загировна Исмагило-ва пытается сделать Союз «ручным», управляемым. Даниил Хасаншин стремится набрать себе дивидендов. На фоне борьбы с последствиями моего недолгого председательствования такие «щепки летят», что скоро и «леса» не останется.

В итоге мы имеем то, что СК лишился своего помещения, которое мы в свое время так обустраивали. За три прошедших года не было ни одного концерта с участием правления СК. Ведь о нашей работе судят по мероприятиям, которые вливаются в общественную жизнь республики. И в-третьих, в СК России наш авторитет резко упал, и не знаю, что нужно сделать, чтобы его возродить.

Недавно прошло празднование 70-летия Союза композиторов, но звучала музыка, которую создавали раньше. Исполнялись З.Исмагилов, Х.Ахметов, Ш.Кульбарисов, Н.Сабитов, следующее поколение — РКасимов, А.Абдрахманов, РХасанов, РГазизов, Е.Земцов. И «восьмидесятники» — Н.Даутов, А.Каримов, А.Кубагушев, А.Березовский, РСабитов и я. И представлено это все было достойно

—    разножанрово, профессионально, интересно. А дальше, на мой взгляд, тишина. И это все объяснимо — нас старшее поколение растило, помогало, нас возили по концертам и фестивалям. Сейчас этим в СК никто не занимается.

За всеми этими разборками, интригами, которыми занимаются композиторы без будущего, стоит очень тревожная тенденция. Ладно, мы уже состоялись, а молодые не справятся. Что говорить, если в академии студенты-композиторы до диплома не провели ни одного концерта! А раньше уже с младших курсов они выставляли свои произведения на суд слушателей...

Моя отставка в СК не принесла того, что нужно композиторам — свободно и продуктивно работать в творческой атмосфере. «Низаметдинов слепой, и то мог руководить союзом, а у Гайсина все нормально, он тем более сможет»,

—    так думали, наверное, когда меня переизбирали. Я и сам не думаю, что, кроме меня, нет кандидатуры лучше. Конечно, они есть. Но полностью здоровый человек — это еще не значит руководитель.

Раит Гайсин не обладает этой жилкой. Вроде что-то делает, но в результате все разваливает. Столько наломал дров, столько негативного произошло, что уже чувствуется недовольство Союзом в целом. Удивительно, что Сабитов и Касимов при этом молчат.

Для меня, я замечаю, отсутствие чего-то — хороший стимул. Как только освобождается какое-то место, оно сразу чем-то другим заполняется. Стоило мне уйти из председательства, в школе-интернате №28, где я учился, стали испытывать трудности с преподавателями. Уехал в Москву Дима Буров, и некому стало вести сольфеджио. Я решил прийти на работу, и у нас с Риммой Миннехановной Парда-баевой, директором музыкальной школы №1, состоялся такой диалог:

— В интернате сложности. Уровень преподавания оставляет желать лучшего. Вот я и думаю, не закрыть ли филиал совсем? Решила с вами обсудить этот вопрос.

— Только попробуйте. Вместе из школы уйдем.

Думаю, объяснять свою позицию по этому вопросу не стоит. Я прихожу туда не из-за денег, а потому что я сам обязан вернуть своей школе то, что она когда-то дала мне. Дамиру Мингазовичу сейчас 75 лет, и ему трудно заниматься так, как раньше.

А ребята, которые там живут и учатся, должны иметь возможность заниматься музыкой, работать по Брайлю. Плюс я готовлю себе замену — Свету Мусину, которая сможет после моего ухода с этой работы продолжить наше дело. Закрыть филиал просто, но ведь есть среди детей такие одаренные, и им надо дать шанс!

Хочу провести День музыки, свой авторский вечер. Планирую наладить отношения не только с музыкальной школой, но и со Средним специальным музыкальным колледжем, ведь это тот же интернат, только дети другие.

Кто я по вероисповеданию — христианин или мусульманин? Я раньше узнал христианские заповеди. Для знания Корана, наверное, еще мое время не пришло.

Когда мы болеем, принимаем лекарство. Но когда болит не тело, а душа, тоже нужна помощь. Тем, кто в этом нуждается, нужно помогать лечением — слушать душу, сердце. И нужно уделять этому время.

В моей жизни пришло время расставить точки над «г», начать работать над мечтой. Нужно сосредоточиться на самых важных вещах, отметая будничную мишуру. Я решил — попробую создать себе условия и продолжу работать над новой оперой. В мечтах она уже есть, а мечты имеют свойство сбываться, если ты этого захочешь.