Увидел тролля -убей его. Вот девиз анархизма

Увидел тролля-убей его

Галарина

Последние полгода среди рекомендаций, которые у меня возникают обычно применительно к особенностям спрашивающего, всегда фигурируют два художественных произведения – «Обитель» Захара Прилепина и «Деревянный хлеб» Павла Алексеевича Кучера. Попробую объяснить, почему я так выделяю эти романы.

Этой зимой, разговаривая с бирским поэтом Игорем Губеевым, отвечая на вопросы о себе, о творчестве, о формировании своего мышления, – я коснулась детства, корней и предков, некоторые истории про своих дедов-прадедов поведала. В ходе беседы, которая делала причудливые и закономерные зигзаги в сторону русского рока, реалий жизни в глубинки, добрались и до русской литературы. Мой собеседник стал вздыхать по поводу неудовлетворительного стиля и качества, попадающихся ему современных книг и спрашивать, что я сама читаю. И немедленно с телефона был зачитан для затравки отрывок из начала «Обители» Захара Прилепина.

Ошеломленный Губеев сказал: «Но это же про то, что вы про себя, про своих родичей рассказывали». Да. Захар Прилепин – это про меня и моих дедов, про то, как далекое время впиталось в нас и каким оно осознается сейчас. Здесь, в «Обители», с отдаленной точки производится сборка и триангуляция (метод определения расстояния). Действие в «Обители» происходит в тридцатые годы в колонии на Соловках, полной репрессированных.

«Один день Ивана Денисовича» и «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына и «Ко-лымские рассказы» Варлама Шаламова – это репортаж людей из воронки, контуженных непосредственно упавшей на них бомбой. Но время идет, и мы знаем теперь, что этих воронок были тысячи и они изменили рельеф даже нашего разума – разума внуков и наследников. Что не учитывать невозможно, а Солженицын и Шаламов в своих произведениях этой «корректировки огня» дать не могли, не дожили, да и художники они были другие, я бы сравнила их с Босхом и Гойей, а при-лепинскую «Обитель» с Питером Брей-гелем. Музыка вечности и неизменности противоречивых мотивов человеческого желания – быть хорошим и жить хорошо. Про те моменты истории, когда эти требования взаимно уничтожают друг друга. Жить хорошо всем или только тебе лично. Быть хорошим по каким стандартам – божьим или человеческого окружения? Такое прорастание тем в книге через прошлое нашей страны, через прошлое каждой семьи в настоящее.

Другое произведение – «Деревянный хлеб» Павла Алексеевича Кучера – роман, ведущий нас в будущее. Сначала я восприняла эту книгу как удивительный и редкий нынче жюльверновский тип романа, популяризирующего науку. Причем не только технические знания по физике, химии, биологии, но и социальные – по психологии и социологии. Мечтала написать рецензию и послать автору. Но ничего не получалось. И вот на второй день Саратовского поэтического фестиваля у меня случилась занимательная беседа с поэтами Михаилом Солодовниковым и Ильей Колесниковым об утопиях и антиутопи-ях. Заметили: что те, что другие – базируются на тоталитаризме. Хоть Томас Мор, хоть Хаксли, хоть Замятин, да и Уэллс туда же и иже с ним куча фантастов. Слушала я, и вдруг щелчок – я знаю утопию, опирающуюся функционально на другую идею – на идею анархо-коммунизма – равная свобода и равная ответственность для каждого. Если ты считаешь, что кто-то преступник, – будь судьей ему, но учти: если кто-то посчитает преступником тебя – он тоже имеет право тебя пристрелить.

Все носят оружие, но все осознают личную ответственность за его применение – эта часть в романе не от батьки Махно, а от идей великих теоретиков анархизма. Вообще в Советском Союзе старательно дискредитировали идеи анархизма, делали из этого слова устрашающий жупел, прикрывшись эффектными образами мах-новского «Дикого поля». А мне в юности довелось пообщаться с московскими анархо-синдикалистами, с людьми, плотно изучавшими наследие Бакунина и Кропоткина, там далекой осенью 1990 года я прочла бережно размноженные на ротапринте труды основоположников. У меня даже было щемящее осознание правды и правильности их идей. Диктатура середнячка в образовательной советской системе мучила меня все школьные и студенческие годы. Бакунин не столь впечатлил (кстати, он был первым переводчиком «Капитала» Карла Маркса на русский язык). А «Капитал» мы конспектировали еще в школе, и на некоторые возникшие у меня вопросы школьная учительница истории не смогла ответить. Почему тупой двоечник, который не сможет стать даже электриком, а только грузчиком или кочегаром, должен управлять «отличниками» – образованными людьми, почему эта диктатура пролетариата существует до сих пор, если все люди равны? Почему токарь на заводе после 10-месячных курсов получает в четыре раза больше, чем врач, учившийся 6 лет? И он, как пролетарий, имеет право хамить врачу и учителю, ибо те – слуги народа. И, кстати, это хамство я в советском детстве неоднократно замечала, будучи весьма наблюдательным ребенком.

Конечно, я была согласна с бакунинским отрицанием диктатуры пролетариата. А в талант Петра Алексеевича Кропоткина я была влюблена за его внимание к искусству и способностям человека.

Метод познания Кропоткина основан на едином для всех законе – законе солидарности и взаимной помощи и поддержки. Он стремился доказать, что дарвиновское положение о борьбе за существование следует понимать как борьбу между видами и взаимопомощь внутри видов. Взаимная помощь и солидарность – двигатели прогресса. Им была исследована взаимопомощь среди племен бушменов, готтентотов, эскимосов, выявлена ее роль в создании таких форм человеческого общежития, как род и община; в период Средневековья – цехи, гильдии, вольные города; в новое время – страховые общества, кооперативы, объединения людей по интересам (научные, спортивные и другие общества). В таких человеческих организациях отсутствуют начальники, отсутствует какая-либо принудительная власть, как мы сейчас понимаем это слово, а все основано на необходимости, понимании, увлеченности людей своим делом. Нередко возникает такая ситуация, что человек не может развить свои способности и склонности либо вообще не имеет представления о том, что ему дается лучше всего. Государство ориентировано, скорее, на интересы некой идеальной, не существующей в реальности личности, а не на людей, способности которых различны. По мнению Кропоткина, совершенно недопустимо отождествлять правительство и государство, ведь последнее включает в себя не только существование власти над определенной частью общества, но и сосредоточение управления, общественной жизни в одном центре.

Наличие государства, помимо всего прочего, предполагает возникновение новых отношений как между различными группами населения, так и между отдельными членами общества. Кропоткин смотрит на историю как на две параллельные «враждебные традиции: римская и народная, императорская и федералистская, традиция власти и традиция свободы, – и когда возникает вопрос о выборе, – мы пристаем к тому течению, которое еще в XII веке привело людей к организации, основанной на свободном соглашении, на свободном почине личности, на вольной федерации тех, кто нуждается в ней. Пусть другие стараются удержаться за традиции канонического императорского Рима!» В обосновании этого он отмечает, что в XII–XVI ее. Европа была покрыта множеством богатых городов: ремесленники, ученые, зодчие производили чудеса искусства, открывали многое в различных областях знаний, университеты закладывали основу науки, караваны, пересекая океаны, не только пополняли казну, но и возлагали новые знания на алтарь географии.

Современное же искусство, по мнению Кропоткина, превосходит средневековое только в скорости, в динамике своего развития, а отнюдь не в качестве. Характерной чертой всех работ Кропоткина является придание единичной человеческой личности особого значения. Личность – душа революции, и только учитывая интересы каждого отдельного человека и давая ему свободу самовыражения, общество придет к процветанию. Неизбежная дилемма, как пишет Кропоткин: «Или государство раздавит личность и местную жизнь, завладеет всеми областями человеческой деятельности, принесет с собой войны и внутреннюю борьбу из-за обладания властью, поверхностные революции, лишь сменяющие тиранов, и – как неизбежный конец – смерть. Или государство должно быть разрушено, и в таком случае новая жизнь возникнет в тысяче и тысяче центров на почве энергической, личной и групповой инициативы, на почве вольного соглашения… Если вы хотите, как мы, чтобы полная свобода индивидуума и его жизни были уважаемы – вы поневоле принуждены будете отвергнуть владычество человека над человеком, какого бы вида оно ни было; вы будете принуждены принять принципы анархизма, которые вы так долго отвергали». И вот это все было задвинуто на задворки моего сознания, пока не случился роман «Деревянный хлеб», в котором автор наглядно показывает эти концепции: тысячи и тысячи центров, отсутствие власти человека над человеком. Хотя предпосылки перехода к постиндустриальному обществу в реальности несут в себе такие черты уже сейчас – отсутствие иерархий, одномоментность и аморфность образований по интересам в информационной сфере.

То есть мы наблюдаем некий вариант воплощения идей анархизма. Если еще компенсировать разнузданность ложных инфопотоков и их создателей принципом «Увидел тролля – убей его».

То – да, самое время вспомнить идеологию анархо-коммунизма. Для построения своей утопии Павел Кучер выбрал суровый вариант первобытно-общинного строя и натурального хозяйства. Когда все необходимое для себя человек делал сам. При развитии современной науки это возможно – доказывает автор, только вот товарно-производственные отношения, ориентированные на прибыль, тормозят развитие сверхэконо-мичных технологий. Да и мои собеседники по Саратовскому фестивалю поэзии, в число которых вошел доцент философии Михаил Богатов, подтверждают такой перекос в современном мире.

Пересказывая идеи из «Деревянного хлеба», я упомянула электрическую лампочку, которая будет служить пятьдесят лет и которую сможет сделать сам для себя каждый на «обычном утопическом» школьном уроке труда. Михаил Богатов рассказал байку о том, как в Советском Союзе, хозяйстве исключительно плановом и рационализаторском, наступила беда – перестали перегорать лампочки, достигли изумительного качества! И такая беда, народ лампочки перестал покупать, ну раз не перегорают. Магазины планы продаж не выполняют, затоварились, а заводы-то план гонят. Отрасль в ступоре. Наверху посовещались и приняли решение: улучшения отменить, начать делать лампочки, которые будут перегорать. Прошло много десятков лет, и теперь, когда всей экологии приходит медленный каюк, мы ставим во дворах отдельные контейнеры для лампочек и батареек, ибо жутко вредные они для окружающей среды, но никто не вспомнит про неперегора-ющие лампочки, только поэты, историки, философы и писатели, а производителям это по-прежнему невыгодно. Зато, если человек не покупает, а делает вещи для себя сам, – победит рациональность, а не выгода, соответственно ресурсы будут сэкономлены, и окружающая среда сбережена. Уже появились 3D-принтеры, на которые в индивидуальном производстве сейчас немало надежд, – опять привет из постиндустриального общества, которое грядет. И третий, очень чувствительный пласт произведения Павла Кучера, то, что собственно дало название роману – «Деревянный хлеб» – это хлеб блокадного Ленинграда. Последовательно рассматриваются причины управленческого кризиса, приведшего к этой трагедии. Рассматриваются ресурсы научного потенциала того города и эпохи, заблокированные некомпетентными администраторами, рассматривается, почему именно некомпетентные руководители оказались на вершине иерархии не с точки зрения истории и политики (как делалось сотни раз), а с позиции современной психологии и социологии. И я могу сказать, что этот гештальт автору удалось разрешить. В буквальном переводе с немецкого Gestalt означает «форма, вид, фигура», а производное от него слово Gestaltung – «оформление».

Другие более или менее подходящие по смыслу русские аналоги – «целостность», «структура» и «модель». Человек всегда взаимодействует с информацией, полученной от органов чувств, обрабатывая ее в своем сознании. Таким образом, любое целое для нас больше суммы его частей, потому что мы вкладываем в него и свое восприятие. По сути, «фигурой», гештальтом, может быть любой процесс – увлечение кем-либо, ссора или начатое дело. Незавершенные процессы мы запоминаем лучше – невыполненные задачи создают определенное напряжение в человеческой памяти. Данное напряжение помогает нам не забыть о своих потребностях, но для того, чтобы человек был психологически здоров, гештальты надо своевременно доводить до логического завершения. Незавершенный гештальт может вызвать навязчивое желание вернуться в ситуацию и «переиграть» ее. И человек начинает повторять прежние схемы в изменившихся условиях. Так вот, я – как человек, у прадеда которого в войну жили эвакуированные из Ленинграда, как человек, который имел родственницу, эвакуированную по «Дороге жизни», как ребенок, удивлявшийся милой бабусе, спавшей на матрасе набитом сухарями, – я определенно всегда напрягалась на теме ленинградской блокады. Рассказы блокадников на пятилетнюю меня, а потом на взрослую, производили колоссальное впечатление. Хуже Сталинградской битвы, ибо там взрослые люди умирали в бою с оружием.

А тут все – и старики, и женщины, и дети – в темноте, голоде и холоде. Ни одного произведения литературы, искусства, кино, музыки, живописи, скульптуры (чего только пантеон жертвам блокады стоит), которые попытались бы разобраться в этой структуре ужаса, – не было создано, наоборот, все произведения усиливали гнетущий эффект безысходности. Не хотелось бы вернуться в такую ситуацию невыполненной задачи, как обогреть и накормить отрезанный миллионный город в реальности, чтобы «переиграть» ее. Тем более тревожишься, встречая высказывания современного мэра миллионного города: «Все хорошо, и было бы еще лучше, если б людей не было, а то живут, мусорят, создают транспортные пробки». И поэтому, наконец встретив произведение, в котором автор проанализировал множество компонентов функционирования человеческого и городского организма и решил с научной точки зрения задачи жизнеобеспечения, тем самым закрыл язву моего родового страха из детства, я испытала много сильных эмоций и некое облегчение. С нетерпением жду, когда роман «Деревянный хлеб» будет опубликован в завершенном виде. Сама я читала его на «Самлибе» (сервере современной литературы) на странице автора, по главам в процессе написания.

Да, у романа «Деревянный хлеб» в черновике есть недостатки: стилистические и языковые шероховатости, непроработан-ность, условность образов основных персонажей, но, мне кажется, главными героями романа являются мощь человеческого разума и постулат, что изначально человек «не сосуд зла», как в некоторых религиях, а полон добра! Жизнеутверждающих произведений в эпоху постмодернизма написано немного, а о будущем, варианте будущего – позитивно, – и вовсе единственное. И 308 тысяч посетителей сайта «Самлиб», зашедшие прочитать «Деревянный хлеб», поддерживающие автора с 2013 г. своим неослабевающим вниманием, показывают, что устройство будущего и переосмысление прошлого, решение трагических задач, оставшихся без ответа, чрезвычайно волнуют современного жителя нашей страны.

#театр #путешествия

#критика #литература #книги #газетаистоки #уфа #краеведение #башкирия #кино #психология #евровидение

#театр #путешествия

#критика #литература #книги #газетаистоки #уфа #краеведение #башкирия #кино #психология #евровидение