Бьёт, значит ...?

18.01.2018

Я почти уверена, что не обратила бы на это внимание, если бы не письмо Л.

Мы с ней смотрим один и тот же сериал – отличный британский сериал Call the midwife. Познакомившись в комментариях к посту одной взрослой девочки о том, что муж начал избивать её – всерьёз, а не как раньше было, и что теперь с этим делать, вот палец в прошлый раз сломал, а у нас дети, ну неудобно же – мы сперва обменивались ссылками в личке. Потом – сообщениями вида »заметила твой коммент в треде, не хочу отвечать публично, но...». А потом начали переписываться – в старом смысле этого слова, когда люди писали друг другу письма – этакие полноценные бумажные посты с новостями и мыслями, адресованные одному-единственному человеку, с которым хочется этими мыслями поделиться.

Бессмысленное расточительство, правда?

Представьте себе, что вся ваша аудитория – это один человек и, возможно, только после вашей смерти, если вы окажетесь достаточно важны для истории, если вы – писатель или значимый политик, священник или известный актёр, ваши бумажные посты выйдут отдельной книгой тиражом 500 экземпляров. Для ценителей, историков и библиотекарей.

Фокус в том, что всё, написанное нами, на самом деле всегда адресовано одному человеку – и неважно, кто ещё это прочтёт. Порой мы думаем, что знаем, кто это – тот человек, который должен нас услышать, проникнуться нашими чувствами, понять.

Мама.

Папа.

Партнёр, которому мы не можем ничего объяснить, а нам так остро нужна его реакция, изменения в его поведении, его осознание ситуации. И чтобы он взял и хотя бы попытался посмотреть на всё происходящее с нашей стороны, хотя бы захотел вдруг стать «за нас».

Но на самом деле в 100 случаях из 100 этот человек – мы сами. Когда мы пишем, мы хотим, чтобы мы услышали себя. И совпадение наших мыслей с мыслями других людей – лайки, комментарии, шеры – лишь подтверждение того, что мы думаем правильно. Скорее всего – правильно, ведь – смотри, в скольких людях отзывается моя мысль!

– В шестой серии первого сезона – пишет Л. – сестра Бернадетт говорит сестре Ли «Ты совершила плохой поступок. Не оправдывай его любовью. Любовь не может быть оправданием плохих поступков, потому что хорошие вещи не оправдывают плохие».

Речь шла об истории с воровством, однако ситуация, послужившая рождению этой мысли, в данном случае совершенно неважна. Важен вывод.

Хорошие вещи не оправдывают и не могут служить причиной того, что происходят плохие. Что кто-то делает плохие вещи. Из яблоневого семени не вырастает чертополох и огонь не может рождать воду.

– Это очень просто, – пишет Л. – у них разная природа. Есть любовь; мы примерно знаем её признаки, как она выглядит и ощущается, какие плоды приносит. Когда нас любят, мы чувствуем себя хорошо. Когда нас любят, делают что-то, чтобы мы улыбались, приносят нам плед и пирожные, шутят, чтобы мы смеялись, ставят нам будильник и варят кофе, чтобы нам было легче просыпаться. Хвалят и утешают нас.

– Я знаю теперь, – пишет Л. – что я должна была сказать тогда, пять лет назад. «Ты ударил меня не потому, что любишь, а потому что хотел ударить и счёл это допустимым. Насилие не сделано из любви и не вырастает на ней. Насилие сделано из насилия. Когда ты ударил меня, это не было сделано из любви».

У Л. отличная работа, машина и двое детей. Она занимается йогой и айкидо. Она любит зелёный чай, крупных собак и летом ездит в офис на велосипеде. Два или три раза в год она уезжает на море. Л. отлично поёт и почти совсем хорошо – два года тренировок – играет на пианино, несмотря на то, что указательный палец левой руки у неё сломан и неправильно сросся.

Мы познакомились в комментариях к посту о домашнем насилии в десятитысячном женском паблике, где каждая вторая публикация – это вопрос «Почему он любит меня так, что от этого остаются синяки и я чувствую себя ничтожеством?»

Всё потому, что это не любовь, девочки. Это что-то другое, хорошо припудренное, густо намазанное кремом и массово продаваемое – это всё, что необходимо вам в жизни! – под маркой «Подлинная страсть, которую нельзя контролировать».

Это товар. И качество этого товара порой весьма сомнительно.