Эверласт: Жизнь после House Of Pain

31 May 2017

8-го июня у House Of Pain концерт в GIPSY. Вспоминаем архивный материал об Эверласте, который испытал первый сольный успех с новым сердечным клапаном

Текст Крис Манди

У Эрика Шроди тонкая бородка, как у Эйба Линкольна, колючий взгляд и нагловатый вид би-боя. На шее красуется цепь — надпись «Everlast» сделана из золота и бриллиантов. Эверласт — это кличка 29-летнего музыканта, которую он заработал в качестве ведущего эмси группы House Of Pain. Под тем же именем он выпустил мощный сольный альбом «Whitey Ford Sings The Blues». Руки Шроди все в черепах и имитации граффити, а на груди татуировок еще больше — китайский символ любви, опознавательный знак ирландской республиканской армии. Между тату бугрится семидюймовый шрам, которые условно разделяет грудную клетку на две части.

Шроди — крупный мужик, резкий и представительный, но собственную крутизну он никак не педалирует. Скорее, наоборот. И он готов приободрить тебя, когда ты мнешься после его приглашения послушать свое сердце. Музыкант понимает, что твоя нерешительность — автоматическая реакция. «Давай, — говорит он, когда ты подаешься на дюйм вперед. — Я этого совершенно не стыжусь». И тогда ты прислоняешь ухо к его груди, и слышишь гулкие резонирующие толчки — как будто в его груди метроном отсчитывает время. «Я нахожу этот звук успокаивающим, — говорит Шроди. — Нравится его слушать».

Этот бит появился год назад — в день, когда Шроди закончил «Whitey Ford». На пластинке нашлось место жесткому хип-хопу, печальным блюзам и даже фолковым мелодиям, так что музыкант был готов к тому, что его статус в глазах людей сильно изменится. И в этот же день грудь Эрика начало сжимать изнутри. После пяти часов попыток восстановить привычное дыхание его сопродюсер и друг Джон Гэмбл потребовал, чтобы он отправился в больницу. Абсолютно не думая о том, что аорта может быть повреждена, а сердце сейчас зальет кровь, Шроди отказался. Гэмбл все равно вызвал скорую помощь. Каким-то чудом музыкант не испытывал боли от обширного инфаркта — вплоть до того момента, как он оказался уже в реанимации.

«Они меня осмотрели — татуировки, все такое, — вспоминает Шроди, у которого с рождения были проблемы с сердцем. — Вероятно, они подумали, что я ширнулся или занюхал кокс. К счастью, мой врач оказался консультантом в той больнице, куда меня забрали, и мою историю болезни доктора получили довольно скоро. Если бы это заняло лишних двадцать минут, я был бы уже мертв».

Через три дня он проснулся уже с искусственным клапан, тикающим в его груди. У постели его пробуждения ожидали отец и мать, которые со скандалом развелись девять лет назад. «И вот тогда я понял, что такое «по-настоящему хреново».

Шроди смеется страшноватым грудным смехом. Это как раз тот тип эмоционального сопереживания, которого ты от него ожидаешь — то ли это от души, то ли со злобы, то ли от всего сразу.

Характерно, что музыка Шроди, на самом деле, такая же сложная и противоречивая, как и он сам. При этом он может органично действовать сразу в нескольких жанрах без всякого варварства по отношению к канонам. Как еще можно объяснить, что раскатистый олдскульный хип-хоп на «Money (Dollar Bill)» всего через несколько треков сменяется дарк-фолковым хитом «What It's Like»? И как между ними затесалась «Ends» — блюз-рэповое моралите. Как раз на эту песню Шроди отправляется в Лас-Вегас снимать клип. В середине дня мы общаемся в офисе его менеджера в Лос-Анджелесе, однако Шроди надо собрать кое-что из вещей перед полетом, так что мы выходим на улицу и забираемся в его «ленд-ровер».

«Мой врач сказал, что клапан продлит мне жизнь, — говорит Шроди, когда мы выезжаем на дорогу. — А я ему говорю: «Да знаю я, что продлит. Ты просто скажи, насколько долго!».

Шроди снова смеется и заводит томную версию «Blues For Christmas» Джона Ли Хукера, которую он исполнял на рождественском концерте калифорнийской радиостанции KROQ в прошлом году. Впрочем, выбор был довольно спорным — два года назад Шроди принял ислам, и исполнялась песня без излишнего рождественского благоговения.

Впрочем, инфаркт Шроди не был единственным событием за последние несколько лет, когда его жизни подвергалась опасности. Тревогу вызывала и трансформация ирландского католика с панковским прошлым в правоверного мусульманина. «Это позволило мне взглянуть на себя и сказать: «Окей, я прогрессирую», — говорит он. — Я к тому времени уже пережил свой дебоширский пик». Кроме того, наличествовал финал долгих романтических отношений, который музыкант констатировал сразу в двух песнях на «Whitey Ford» — «The Letter» и «Seven Years». («Человек отдал мне всю себя, — говорит Шроди. — Но я жил как рок-звезда, так что приходилось трахать много сучек»). Нельзя обойти внимание и ликвидацию House Of Pain — группировки отчаянных алкашей-ирландцев. Два года назад Шроди вдобавок еще и перестал пить.

«Я пришел к выводу, что всякий раз, когда мне били морду, а также я просыпался в камере или рядом со страшной бабой, виновником был алкоголь, — говорит он. — И поверь, что жуткая девка — это пострашнее, чем очухаться в тюрьме или с разбитой рожей». Шроди снова улыбается, словно бы доказывая в очередной раз, что он являет собой иллюстраций противоречий, живущих в мужчине. Он может употреблять слово «сучки» в той же самой фразе, в которой говорит о желании встретить образованную женщину и остепениться. И близость смерти, по его мнению, — это не только страшный момент в жизни, но и возможность развернуть ее в верном направлении.

«Недавно я много думал о детях, — говорит Шроди. — Это один из самых важных для меня моментов. Я ими одержим. И очень бы не хотелось заводить их с неправильным человеком. Но когда в соседних машинах дети попадаются, я обязательно с ними переглядываюсь — устанавливаю контакт. Быть на волоске от смерти, а потом увидеть человечка, который совсем недавно родился — это...». Музыкант осекается и открывает окно.

Мы катим через улицы мимо торговых центров Долины Сан Фернандо, минуя те же самые перекрестки, на которых проходило детство Шроди. Его родители переехали в Долину с Лонг-Айленда, когда Шроди был еще ребенком. Здесь он и остается до нынешних дней. Его сестра и ее трое детей живут в квартале от того дома, где сейчас Эрик живет со своей матерью. «Люди мне всегда говорят: «Ты с мамой живешь?», — говорит Шроди. — Нет, это моя мама живет со мной». Он смеется. «Людям надо и по этому поводу вправлять мозги. Я тут ни разу не Клифф Клавен (он имеет ввиду персонажа сериала «Чирз», — барного всезнайку, живущего с мамой, — прим. RS).

Здесь же в Долине после скандального разрыва с первым лейблом из-за выпуска первого сольного альбома он основал House Of Pain вместе со своими приятелями Дэниелом «Дэнни Боем» О'Коннором и Лиором «DJ Lethal» ДиМантом. Когда группа соорудила демо «Jump Around», контракт на запись они получили в течение нескольких недель.

«Это же «Louie Louie» девяностых, как описывал ее Дэнни, — говорит Шроди. — Но знаешь что? Если когда-нибудь организуют зал славы хип-хопа, я туда попаду имеенно благодаря этой песне».

На волне успеха «Jump Around» последовал платиновый альбом и несметное количество нарушение закона в исполнении участников коллектива — в основном, по вопросу ношения оружия. В какой-то момент, когда DJ Lethal занимался продюсированием дебютного альбома нынешних соучастников гастролей Эверласта Sugar Ray, Шроди был связан по рукам и ногам. «Эрик был под домашним арестом, — рассказывает вокалист Sugar Ray Марк Макграт. — Он был нам нужен для того, чтобы кое-что написать, и мы поехали к нему домой. А он говорит: «Я тут закатываю вечерину по поводу окончания своего домашнего ареста. Не хотите на ней сыграть? Это было первое шоу в Лос-Анджелесе после того, как мы подписались на лейбл».

Неблагоразумное поведение Шроди, впрочем, вредило группе гораздо меньше, чем растущее противостояние Эрика с О'Коннором, которое неумолимо тянуло проект на дно. «Было увлечение наркотиками, которое я просто не мог одобрить», — говорит Шроди, группа которого развалилась в день вечеринки по случаю выходу третьего и последнего диска — «Truth Crushed To Earth Shall Rise Again» 1996 года.

«Это, наверное, самая злобная вещь, которую я сделал, — говорит Шроди. — Потому что я очень хотел, чтобы все вышло зло. И я очень сожалею об этом. Мы должны были как раз исполнить «Jump Around», и я говорю: «Йо, кайфаните, потому что сейчас последний раз, когда мы ее исполняем». И когда концерт закончился, я просто ушел.

Пока Шроди маневрирует по Долине, в колонках звучит Том Уэйтс. Он останавливается, чтобы поменять батарейку в сотовом, и отправляется в Tower Records, откуда возвращается с альбомами Фэйт Эванс и The Cardigans. Потом мы снова отправляемся в путь — водить Эрику определенно нравится. Он сейчас в самом начале новой жизни, которая начинается с «Whitey Ford» и чудесного спасения на операционном столе в Лос-Анджелесе. Кроме того, Шроди восстановил отношения с О'Коннором и близок с Леталом, который сейчас участвует в Limp Bizkit. В этой главе жизни музыканта, кажется, совсем нет белых пятен.

Наконец, Шроди возвращается в офис своего менеджера, и таким образом совершает полный цикл. Он выбирается из своего джипа, его нога ступает на землю — новый альбом, новый саунд, новая жизнь, та же самая Долина.

Когда он прощается, то остается в принципе таким же — человеком, который, с одной стороны, играет роль крутого парня, а с другой тут же может начать рассказывать о том, как он боится паломничества в Мекку, потому что в исламе запрещены татуировки с католической символикой. Ну а остается он у меня в памяти почти беспомощным, потому что последняя история о том, как он попытался самостоятельно выйти из дома в первый раз после операции. В тот день в магазине Шроди спас двухлетнего мальчика от падения вниз, когда его четырехлетний братец решил проверить, сохранит ли младший баланс.

«Наверное, это спасение — единственная причина, по которой меня оставили в этом мире, — говорит Шроди. — Я все время об этом думаю. До конца того дня тот мальчик на лестнице стоял у меня в глазах. И на них слезы наворачивались. Что-то во мне говорило, что если бы меня не было там в тот день, в новостях мне попался бы сюжет о том, что маленький мальчик погиб в супермаркете».

Он надолго замолкает.

«Я не говорю о том, что я спас ему жизнь, — продолжает Шроди. — Я говорю о вопросах времени и места. Например, времени, когда Джон вызвал скорую помощь и они обнаружили, что со мной конкретно не так. В последнее время я использую слово неуловимый. Так вот — жизнь такая неуловимая!».