Войнушка не катит

1 June 2017

Сегодня Макс наглядно показал мне разницу поколений. Мы пришли в Бородинскую панораму. До этого Макс с удовольствием лазал по танку у военкомата на Таманской, проверял на прочность инстинкты смотрителей в Музее Советской Армии. Так как фигура Наполеона уже всплывала в наших разговорах, то я повез его в Панораму. На меня она в детстве произвела неизгладимое впечатление. Оказаться посередине поля боя! Да фильмы «про войнушку» смотрел с пластмассовым пистолетом в руках, и в окопе из одеяла совершенно искренне держался до последнего, ни шагу назад. Безусловный образ врага для меня - солдат в характерной каске немецкой армии, шмайсер и футляр фонаря - желательны. Наполеоновский француз - стоял лишь на пару ступенек выше гвардейцев кардинал, но в целом тоже годился, особенно если водевильно огребался от поющих гусар-травести. Но в детском саду мы играли в войну серьезно и по канону: никто не спорил, что фашисты не могут победить, споры были только о том, кому первому их отыгрывать. Прикрывать, наступать, бросаться на амбразуры, пускать под откос, держаться во чтобы-то ни стало, в атаку - все это было частью нашей нормальной жизни. Мы были погружены в это всеми медиа-ресурсами 80х. К концу начальной школы картина мира расширилась, да и идеология серпа-молота затрещала по швам уже явно. Но строки культурного кода засели.

Так вот заходим в весной 2017 года в Панораму с моим четырехлетним Максом. Он с любопытством рассматривает манекены в костюмах, восхищается змеиным блеском холодного оружия, уважительно меряет глазами длину штуцеров. Мы делаем два оборота вверх по лестнице и вот мы посреди поля боя. Я не был тут тридцать лет. Но нащупываю глазами окопы, редуты, пересчитываю ядра, разворачиваю прицел на конницу, которая врубается через овраг в каре «наших».

-Папа, - раздает звонко-недоуменный голос наследника. - Почему дом горит?

-Может быть, в него попали из пушки, - отвечаю я. - Может быть, подожгли специально, что бы не могли занять другие солдаты.

-Папа, - повышает голос Макс - Они что лошадь убили?

Я слышу в его голосе нарастающее недовольство. Также он заводится, если видит мусор брошенный кем-то на землю. Он не восхищен реконструкцией битвы. Он подмечает грязь, испорченные вещи, хаос. Так что реконструкторы-то молодцы. Но на меня накатывает разочарование. Я привел его на ристалище Добра и Зла (глупо звучит, но я и не претендую), а он видит свалку.

-Смотри, человек лежит и кровь! Почему?

-Слушай, Макс, это война. Этот человек, хотел захватить дом и пришел с оружием, с другими солдатами. А эти люди не хотели отдавать свою землю и стали драться.

Макс покивал головой - эта концепция вполне себе им принимается, он игрушки отдавать без боя не любит. Но масштаб бардака его все равно решительно не устраивал!

-А другой-то дом зачем сломали? Лошадь зачем застрелили?

Я закрыл рот. Банальности про «щепки» и «на войне как на войне» мой мозг не пропускал на язык.

-Пап, пойдем.

Мы пошли. Макс радостно носился по пандусам вокруг панорамы, равнодушно потер рукой наполеоновской клеймо на стволе. Я напряженно думал над треснувшим шаблоном, который я и не доставал-то давно с полки, но вот полез - а он треснул. Я - папа, рядом мой сын. Чего-то меня беспокоило.

Мы прошли до футбольной школы. Поднялись по лестнице. И окунулись в другой мир. Где детей учат спорту, как никогда не учили меня, где у каждого шкафчик и форма, где тренера знают про «обратную связь». про возрастные особенности.

Я продолжал напряженно клеить шаблон. Юный футболист лет пяти вылетел из-за поворота, влетел мне головой в живот, отскочил и не сдерживая задор взревел «Арарурурууууу!». Он был настолько разгорячен, что пятикратная разница в весе и двухкратная в росте его не смущали. Ему надо было пройти.

-Здравствуй-здравствуй, мальчик? - предположил я.

И тут случилось чудо. Макс вышел вперед меня и поднял левое плечо, выставил кулак. Его разница в габаритах тоже не смущала.

-Уходи! Это - мой папа! - четко объявил он позицию и сделал несколько бездарных выпадов левой. («Возврата корпуса нет, ноги не ходят», мелькнуло у меня в голове). Впрочем, учитывая дистанцию между мальчиками эти выпады были сродни мушкетерскому салюту на шпагах - некий ритуальный жест. А шустрый бегун так и ваще ничего не понял в наших передвижениях. Ему хотелось бегать, он просто слегка изменил траекторию и ушел на следующий круг.

Мы двинулись дальше в раздевалку.

-Видел, как я показал ему, что не боюсь драться и он убежал? - самодовольно поинтересовался Макс.

И мой шаблон треснул окончательно.

-Да, - стал я осторожно подыскивать слова. Боже, почему такие моменты не случаются безмятежным днем, под сенью рощ, когда можно сформулировать все мысли верно и стать мудрее?!

-Да, Макс, я видел. Мне было очень приятно.

Макс кивнул головой и счел эпизод исчерпанным. Впереди была целая куча дел: тренировка, поездка в гости к другу, возвращение домой. Я весь день аккуратно держал шаблон, чтобы черепки не разлетелись. И только вернувшись домой, отдав заснувшего еще в машине Макса жене, стал складывать картинку.

Макс не понимает войну как художественную тему. Никто не учил его, что она важна, нужна и содержит мрачную красоту подвига, противостояния. Он понимает идею не отдавать своего, он даже попытался защитить меня самого. Но к чему ломать дом, калечить лошадь, причем тут третий солдат, который просто лежит в пыли и крови - ему непонятно сразу.