7 subscribers

Александр Васильевич Петрово-Соловово "Барановичи" Часть 4

Александр Васильевич Петрово-Соловово 1915 год.
Александр Васильевич Петрово-Соловово 1915 год.

Несмотря на уже сильно сгущавшуюся темноту, глаз кругом узнавал хорошо знакомые места. Здесь мы осенью 1915 года стояли более 2-х месяцев с полевым санитарным отрядом Земского Союза, в котором я тогда служил до поступления добровольцем на военную службу в артиллерию. Вот налево, вдоль шоссе, огромный темный парк фольварка Ржепинце, там каждая дорожка знакома. Шоссе дугой огибает парк. Вот белые столбики и прямая аллея подъездной дороги; в глубине мелькнул белый дом. Как уютно и хорошо мы прожили там. Тогда наши войска тоже отступали, но это было отступление, а не бегство; войска задерживались на каждом естественном рубеже, и когда позиция была уже возле Монастерриска здесь был спокойный тыл организованной армии.

На усадьбе фольварка тогда стояли на отдыхе сотни две казаков Терского войска, в части дома жили их офицеры. Вся их восточная кавказская жизнь протекала на наших глазах. По утрам там, на большом лугу, проводились учения атаки цепями и дикой лавины с гортанными криками и звоном голых шашек. Вечерами восточные песни и пляски - под дудки и хлопанье в такт. Звучало неизменное «алаверды».

Не думал, что снова через два года придется увидеть эти места в обстановке бегства. Теперь уже оставляем их навсегда, так как у России уже больше нет армии, и война для нее постыдно кончается. Четыре года разных переживаний, надежд, какой-то особенной, вырванной от повседневности и обычных рутинных форм прежней военной жизни. Жизни своеобразной, приподнятой, полной неожиданностей в ее цыганской обстановке, с постоянной сменой то страшного физического и морального напряжения во время боев и опасностей, то полного покоя и безделия, легко переносимого своею вынужденной необходимостью; со своими военными, переплетающимися личными и общерусскими волнениями и интересами. Все это теперь бесцельно и безрезультатно догорает; все рассыпается в прах…

Тяжело и пусто на душе, уныло разливается стук и грохот на шоссе среди окружающего сырого мрака. Вот большая молчаливая деревня. Белые хаты, переулки, сады.

«А-о! А-о! А-о!» - доносятся издалека неясные, все приближающиеся крики. Что там такое? Оглядываемся. Какой-то неясный белый снег, сияние. Крики несутся волной, приближаясь сзади по колонне: «А-во! Право! Повод… Право», - доносится где-то во второй или третьей батарее. «Повод, прaво!» - громко проносится команда у нас, и крик уже бежит дальше вперед, сливаясь и замирая. Насколько возможно, сбиваем мы направо орудия и выносы, прижимаясь к самому краю канавы. Движение останавливается. Сзади ярко-голубое сияние все растет и ширится. Вот из черной, бесформенной кучи войск вырезались два огромных ослепительных глаза, затем на минуту скрылись, снова вышли и стали быстро приближаться. Два ярких белых прожектора. Несутся вперед, прыгая по вспыхивающим внезапно и утопающим предметам. Вот и нас облил их ослепительный блеск. Секунду ничего не видишь, кроме этого режущего электричества. И уже мимо, мягко и бесшумно, тяжело покачиваясь, урча и посвистывая мотором, проплывает темный, огромный, закрытый кузов санитарного автомобиля. Уже вперед побежали белые струи, черным силуэтом удаляется машина, на секунду освещая испуганные лошадиные головы и весь этот хаос, состоящий из повозок, орудий, солдат. А сзади снова такие же два глаза, а дальше - еще и еще.

С полчаса стояли мы у въезда в деревню, пропуская мимо гигантов военно-санитарной автомобильной колонны, проходящих то мягко, с мощным вздрагиванием и равномерно негромкими вспышками бурлящего мотора, то с ревом и шипением перегретой, истасканной долгой службой машины, уже еле справляющейся с тяжестью груза.

Увозились последние раненые и больные из Бугачского военного госпиталя. Как знакомы эти картины эвакуации госпиталей и лазаретов; какие душевные драмы происходят там, когда за недостатком времени или средств передвижения, а часто из-за состояния раненых, не могущих перенести передвижения, приходится решать - кого брать, а кого оставлять. С какой тревожной поспешностью происходит укладка всех этих стонущих, охающих или уже молчащих обмотанных тел в утробы автомобилей - на подвешенные друг над другом носилки или прямо на сено в тряские галицийские фурманки и санитарные двуколки.

Одна из машин на несколько минут остановилась возле нас. Шофер что-то возился с мотором, а сзади, наезжая друг на друга, останавливались все новые пары сверкающих глаз; стояли с неторопливо стучащими и вздрагивающими моторами. Все кругом осветилось длинными, белыми лучами фантастическим призрачным светом. Густой черный мрак раздвинулся и навис стеною, ожидая возможности снова все поглотить. Брезентовый высокий кузов машины, весь пропитанный толстым слоем белой пыли, из-под которой еле выступает красный крест на боку. Сзади, в отвернувшуюся брезентовую занавеску, видна внутренность: носилки с неподвижными белыми фигурами. Впереди понуро сидят более легко раненые и больные - по 2-3 человека рядом с шофером. Солдаты обступили шофера с расспросами. Он отвечал односложно, недовольно и угрюмо, видимо страшно усталый.

За сегодняшний день из 25 машин сделали уже четыре рейса до Чорткова (более 30 верст от Бугача в один конец) и обратно, и вот теперь пятый - под самым носом входящих в Бугач немецких разведок - взяли еще партию раненых. И так как шоссе на Чортков слишком забито отступающими, пошли по нашему пути на Тлусте. «А завтра, может, Чортков придется разгружать, - со злобой говорил шофер. - Нет нигде пехоты, и с железной дороги все поразбежались; только одни и работаем!» Сердце сжималось от жуткого смысла этих слов. Вставал призрак деморализованного, разбегавшегося тыла. «Остались ли еще раненые в Бугаче?» - спросил кто-то. «Есть», - нехотя и мрачно ответил не сразу шофер, заводя мотор. Хотелось подробнее - властью офицера - допросить его, что делалось там, в тылу, в Чорткове, Тарнополе, но уже ревел мотор, и машина трогалась, за ней с ревом и гулом прошли остальные. Надвинулся мрак. Впереди, уже далеко над землей, убегало маленькое зарево, а среди большой, пустынной деревни гулко, с металлическим звоном расшатанных колес и частей, гремела наша колонна.

При выезде из деревни ко мне подъехал разведчик и доложил, что среди нашей колонны не видать одной телефонной двуколки и денщиковой повозки.

«Может, попали во 2-ю или 3-ю батареи?» - «Никак нет, я и у них смотрел». – «Тaк куда же они девались?» - «Не могу знать». Что же получается, вперед пробраться они не могли. Впереди нас шло управление дивизиона - всего несколько повозок: канцелярия, дивизионное имущество, денежный ящик под конвоем, а впереди командир дивизиона с офицерами и ординарцами. «Доложите командующему батареи, что нет двуколки и повозки, и что я поехал искать», - сказал я и, выбравшись из движения на край дороги, стал пропyскать мимо батарею.

Была кромешная темнота, но глаз уже освоился и все различал. В Бугаче к нам врезалось много обозников и порядок движения был сбит. Вторая телефонная двуколка оказалась не в голове колонны, а где-то в серединке. «Кто с другой двуколкой?» - крикнул я. «Данильчук, Васильев, Янзов, господин прапорщик», - раздался низкий бас нашего лучшего телефониста Рабиновича. «Не видали, куда они девались?» - «Никак нет, мы уже давно поглядываем» - «А вы сами куда же затесалисъ, разве порядка не знаете!» - «Никак невозможно, господин прапорщик, - в Бугаче совсем смешали». Действительно, сделать ничего нельзя было до первого привала, и хотя я делал замечания орудийным и взводным фейерверкерам о том, чтобы пушки шли за пушками, а зарядные ящики сбились где-то все вместе, но делал это больше по долгу службы. Среди колонны толкались чужие повозки. Сзади плелась вторая повозка с канцелярией и немногими нашими вещами, возле шло два денщика. «Где ваши товарищи?!» - крикнул я. «А кто их знает». – «Давно не видали?» - «Давно». – «Что же вы не смотрели?» - «У нас своего довольно!»

Все были усталые, угрюмые, недовольные, и это особенно отражалось на всегда более распущенных денщиках. «На первой же остановке выгоните из колонны всех чужих и постройте колонну», - сказал я замыкавшему нашу батарею подпрапорщику. «Слушаюсь, Ваше Благородие!» - ответил по-старинному, приложив руку к козырьку, старый кадровый солдат. Потянулась 2-я батарея, самая усталая. У них тоже не все было в порядке в колонне. Затем в полном порядке прошла 3-я батарея. Наших повозок нигде не было видно. Потянулся какой-то громыхающий хаос повозок самых различных видов, галицийские фурманки, двуколки, большие группы пеших, одиночные всадники.