7 subscribers

Александр Васильевич Петрово-Соловово "Барановичи" Часть 6

Александр Васильевич в 1915 году.
Александр Васильевич в 1915 году.

Шагом въезжаю я по темной подъездной дороге, прямой широкой аллее. Cверкают и чуть шевелятся листья старых серебристых тополей, окаймляющих ее. И вспоминается пушкинская «Полтава»:

Тиха украинская ночь,

Прозрачно небо, звезды блещут;

Своей дремоты превозмочь

Не хочет воздух. Чуть трепещут

Сребристых тополей листы,

Луна спокойно с высоты…

…пронизывает все, и еще черней и таинственнее глядят кусты и массивы парка между белыми стволами и ветвями. Так кругом все застыло в мирной тишине и напоено красотой и теплом лунной ночи юга; так все это далеко и чуждо людской жизни, кишащей кругом. Война, отступление, волнение и все, что сейчас томит и терзает душу, все это кажется таким мелким, ничтожным перед этой вечной красотой.

Аллея раздвинулась, и передо мной дом - весь белый, сверкающий, с черными резкими тенями. Итальянская двухэтажная вилла с террасами, балконами. Вот тут, на подъезде, терцы устраивали вечерами свои пляски и пение. Они занимали нижний этаж, наш медицинский персонал - верхний. Вот сбоку темный флигель в деревьях, там был наш лазарет. Кажется, что вот-вот откуда-нибудь появится сейчас стройная фигура в черкеске и маленькой барашковой шапочке или кто-нибудь из нашего медперсонала. Встают знакомые образы небольшого дружного отряда, все события жизни которого так совместно переживались. Где он сейчас? Вот уже полгода, как судьба развела меня и их в разные стороны. Жизненный водоворот вероятно навсегда унес и поглотил этих людей, с которыми некоторое время так тесно текла моя жизнь.

Кругом ни шороха, ни звука. Странно и жутко зияют черные окна дома. Да ведь в них рамы все повыбиты, стекол нигде нет! И как все кругом избито, изгажено; обгрызанные, поломанные кусты, обглоданные лошадьми стволы, мусор, грязь. При нас еще все было в порядке, даже остатки какого-то цветника тогда были целы. Я подъехал к одному из окон. Смертью пахнуло изнутри: груды изломанной мебели, оторванные двери, солома, бумажки, мусор, конский помет. Лунное сияние вливается в окна, жутко скользят белые полосы в анфиладах огромных, когда-то жилых уютных комнат. Из мрака углов торчат фантастические обломки, как-будто таинственные чудовища. Сколько здесь перебывало после нас временных хозяев - и своих, и вражеских. Зимой 1915-1916 годов здесь был ближний тыл немецкой позиции. Я отъехал на ту сторону дома. Большая лужайка с двумя огромными столетними дубами. Их изогнутые узловатые ветви распростерлись кругом, почти достигая дома. Гигантские темные кроны с торчащими из них сухими суками выпукло освещены луной. Обступивший кругом парк с пятнами белых тополей, седыми шапками кедра и остальной разнородной мелочью будто любуется этими двумя старцами-гигантами, просторно и гордо стоящими на лужайке. Могучие стволы их сплошною колонною покрыты диким виноградом, перевитые плети которого бахромой сваливаются с нижних корявых ветвей. Когда мы в 1915 году уходили из фольварка, весь этот виноград был ярко-красным. Вон там, в стороне, под первыми деревьями парка стояли палатки, в которых мы тогда жили, а там, подальше, стоял весь обоз и двуколки отряда. Я пересек лужайку и поехал по одной из главных дорог парка. Все так знакомо, знаешь, куда выйдет каждая из этих многочисленных извивающихся дорожек. В парке царит кромешная тьма, и лишь местами на земле видны пятна и полосы луны.

В эту минуту из-за парка на шоссе, огибающей его слева, послышалось гулкое хлябание копыт идущих рысью лошадей. Я вздрогнул и остановился. Кто это? Cтук копыт приближался. Послышался говор и смех, затем всадники стали удаляться, огибая парк. Через некоторое время снова все повторилось, и снова все замерло, погруженное в ночную тишину. Только изредка какие-то ночные птицы неслышно реяли и шуршали где-то в вершинах. Это вероятно возвращались те последние дозоры, о которых говорил офицер. Теперь уже никого нет между мною и немцами, и я один в брошенной местности. Осознание этого было таинственным, но вместе с тем приятным.

Дорожка, по которой я ехал, привела меня на край парка, противоположного въезду: там, где шоссе, описав дугу, подходит слева и крутым поворотом убегает на северо-запад к Булачу. Я слез с лошади, привязал ее и взобрался на крутой вал от глубокой и широкой канавы, окаймляющей весь парк кругом. Переезды через эту канаву были только у въезда на шоссе, недалеко от меня виднелся пешеходный мостик, по которому при нужде мог бы проехать всадник. Во всех остальных местах канава была непроходима не только для всадника, но и для пешехода, так как клоны ее были обсажены колючим ползучим боярышником. Раздвинув ветки, я с наслаждением начал слушать молчание ночи и вглядываться в спящую, залитую луною окрестность. Сознавалась вся бесцельность и, может быть, даже опасность дальнейшего пребывания здесь, но какая-то инертная усталость охватывала все тело и хотелось насколько возможно отсрочить момент, когда снова придется трястись на лошади, а затем безумно медленно двигаться в грохочущей колонне, борясь со сном и усталостью.

Прямо предо мной, на повороте шоссе, четко рисуясь на светлом небе, высилось огромное деревянное распятие, каких много в Галиции. И я то ясно видел это распятие, то все смешивалось в каком-то тумане. Я уже не стоял, а сидел и полулежал на валу. Сон одолевал меня, тело ныло от какой-то ломоты и охватившей слабости. Сзади лошадь изредка фыркала и шевелила ветками.

Может быть, я бы совсем заснул до утра и проснулся уже в плену, но, уже окончательно засыпая, открыл в последний раз глаза и заметил нечто, что внезапно оживило мое сознание. И сон, и слабость сразу исчезли. Я вскочил на ноги. На убегающей белой ленточке шоссе, еще далеко-далеко, двигалось что-то, быстро приближаясь. Затем это что-то скатилось в лощинку и исчезло, но вот снова показалась уже значительно ближе на холме. В это время на луну надвинулась целая полоса легких облачков. Кругом сразу стало все серо и неприглядно, потемнело и смешалось, но все было видно, как через дымчатую даль. Что это было? Это не повозка, та была бы компактнее. Что-то равномерно подымается, опускается. Это едут… всадники. Кто же они? Я начал высчитывать до Бугача 8 верст. В Бугаче немецкие разведчики были часу в одиннадцатом. Автомобили, взявшие раненых у них из-под носа, нагнали нас в двенадцатом часу; я вынул часы и с трудом разглядел время - четверть третьего. Да, если они сразу пустили разведку за Бугач, это могут быть немцы. Сердце стучало и стало страшно, но любопытство приковывало к месту. Точка быстро приближалась, и уже различались отдельные силуэты всадников. Вот, немного впереди, двое, сзади ... раз ...два ... шесть человек с торчащими за спиной карабинами - солдаты; передние без карабинов - офицеры. Меня осенила догадка: немецкая разведка. И прежде чем я успел прийти в себя и что-либо сообразить и предпринять, они уже шагом подъезжали к парку и на повороте шоссе у креста остановились.