Диспансер

Седьмая глава повести "Господин Снотворное"
(
первая, вторая, третья, четвертая, пятая и шестая главы)

Гоша лег в больницу по собственному желанию. Так делают многие, от страха. Когда нет денег снять ломку или когда доза доходит до предела; чувствуют, что дальше дороги нет, надо на время сбавить обороты и полежать на ремиссии. На вахте второго отделения наркодиспансера хорошенько обшмонали. Не залезли разве что в задницу, хотя и такое здесь не редкость. Оно и понятно, абстяжные нарки могут ширево не только в задницу запрятать, лишь бы не болеть.

Положили на вязки в палату интенсивной терапии, в общую. Главврач, психиатр-нарколог высшей категории, Лев Юрьевич принял Гошу, как и всех остальных, с юмором: «Даст бог, еще увидимся». За год в «двушке» лежали сотни таких, как Гоша. Кто попадал сюда раз, имел обыкновение возвращаться.

Гошу веревками привязали к кровати — «купировать абстинентный синдром». Сначала он дергался и ох*евал: отказывался ссать под себя и безвылазно торчать в вонючей палате. Изодрав руки в кровь, смирился и принял общие для всех правила. Гошу обкалывали лекарствами, делали капельницы и давали снотворное, но от ломки это почти не помогало. Тело разрывалось, разваливалось на гниющие куски. Тысячи крыс рвали на части каждый миллиметр кожи. Каждая клетка захлебывалась от боли, плевалась болью, дышала болью. Хуже всего — что некуда деться. Оставалось только выворачиваться наизнанку и стонать, без памяти и без сил. Время между забытьем и очередным приступом тянулось бесконечно.

Приходя в себя, Гоша вспоминал Леру: где она сейчас, когда ему так?

В соседнем отделении лежали аборигены-алкаши. В основном, мужики, от тридцати и до шестидесяти, все помятые, еле живые, рожи — вареные капустные листы. По большей части они гостили здесь регулярно и знали по имени-отчеству весь персонал. На втором этаже нарки. Беспокойные, изворотливые и злые. Чаще молодые, взгляд прожжённый — два тлеющих бычка, — реже матерые, с потухшими глазами. Трудно сказать, сколько времени прошло — дня два, а может быть, четыре. Гоша почувствовал себя лучше. Руки и ноги затекли до омертвения, от ремней кожа потемнела и покрылась ссадинами. Силы понемногу возвращались. Хотелось крепкого чая, жутко хотелось курить, а еще — выйти на улицу, вдохнуть свежего осеннего воздуха или хотя бы посидеть в коридоре. Он представлял себе запах прелой листвы и мокрых от дождя тротуаров. Скоро зима, 1998-й, который, по всей видимости, будет для него тяжелым.

Когда, по просьбе мамы, из общей палаты его перевели в трехместную, стало почти хорошо. Тяга не покидала ни на минуту, но Гоша старался на ней не заморачиваться. У него было много времени подумать о другом. Например, раньше он никогда не соглашался, когда его называли наркоманом. А теперь, выходит, он — настоящий нарк, раз лежит в больнице для нарков. Этот статус ничего не прибавлял к его незавидному положению, и в то же время, все становилось на свои места — все, что творилось в последнее время в его жизни.

Лежали вдвоем. У соседа все ноги были в рубцах. Отекли так, что еле двигался и мазал их чем-то постоянно. На вопрос, что с ним, сосед показал Гоше пробитый пах — огромную дыру, в которую делал инъекции. Вены на руках и ногах у него давно сгорели.

— Пробивал здоровенным донорским шприцом . Еб*лся часа три, кое-как пробил. Потом кровища хлестала, пизд*ц.
— А че загноилось-то?
— Да не помню уже. На хате ставился юзаным шприцом, и то ли грязь попала, то ли вену задул. Начался тромбоз. Хорошо, что не ампутировали.

Как-то раз Гоша наведался в общую палату и узнал, что чувак, лежавший в углу у окна, протянул ноги. Здоровый бык, два с лишним метра ростом, он спал беспробудно три дня и две ночи. Всей больницей гадали: встанет — не встанет. На третью ночь загнулся. Наверное, устал бороться.

Ну, бывает.

Cпустился позвонить маме, чтоб привезла сигареты, тапки и носки на смену, а рука сама набрала на диске номер барыги.

— Да, кто это?
— Даров. Это Гоша.
— А, привет. Че-то ты пропал, ни слухом, ни духом.
— Я в «двушке». Четвертый день на отходосах.

Голос в трубке перебил:

— Вчера Шахова застрелили...
— Как?
— На квартирной краже при попытке к бегству. Залез в хату, а соседи копов вызвали. Он дверь открыл и на мента бросился, тот успел табельник достать и пальнул ему в живот. Скончался Серега по дороге в больницу на скорой.

Гоша молчал в ответ. Ну, бывает.

— Тебе чего?
— Привези чего-нибудь курнуть. Невмоготу уже.
— Вечером заеду.

Пакет с травой подняли на второй этаж по веревочке за двадцать минут до обхода в обмен на деньги, которые мама привезла с тапочками и сигаретами. Раскурили после, когда оба этажа затихли. Бошки тягу не сбивали, зато помогали отвлечься от дурных мыслей. Пробило на жрачку — проглотили махом все заготовленные фрукты, печенье и макароны быстрого приготовления. Поднялся ржач. На шум заглянул дежурный санитар, пришлось и ему немного отсыпать.

Вечерами Гоша лежал и думал ни о чем. Мысли плыли и плыли, навязчивые, липкие, угрюмые и холодные. Вспомнил, как год назад повел братишку купаться с друзьями на карьеры. Тогда еще обрезал пальцы на кожаных перчатках, выпотрошил подкладку и сделал аккуратные дырочки для костяшек. Вид у них был впечатляющий. Пока рассматривал их на берегу, брательник завопил:

— Спасите, тону! — когда Гоша обернулся, брат неуклюже бил руками по воде и беззвучно хлюпал ртом.

Поначалу не поверил: как можно утонуть в такой луже? Потом вспомнил, что брат этим летом только научился плавать. Видать, растерялся посреди карьера и от испуга, правда, мог захлебнуться.

Отбросив в сторону геройские перчатки, Гоша нырнул в воду и, подхватив брата под мышки, за два гребка добрался до берега. Все произошло само собой, быстро и легко, только одна из перчаток потерялась — наверное, упала в длинную осоку у захода. Но искать ее Гоша не стал: брату хотелось поскорее уйти от воды.

Восьмая глава. Проводы