Первый раз

14 September 2017

Четвертая глава повести "Господин Снотворное"
(
первая, вторая и третья главы)

Гоша не верил в отношения. Есть любовь, есть дружба, есть трах — а где отношения? Любовь обжигает изнутри, ослепляет, дружба греет и поддерживает, трах разряжает обойму, иногда с последствиями. А отношения — это что? Вроде как проводить время вместе, не понимая, чем именно вы занимаетесь, — любовью, трахом или дружеской болтовней? Или только скуку делите на двоих.

Ему до смерти хотелось забыть Лерку, а лучше бросить. Но набирая номера старых подружек, он все думал: «А зачем?» — обнимая их, вздыхал: «Поскорее бы все это закончилось» — поскорее заканчивал и уходил.

Гоша нравился всем, и это притягивало Леру к нему. Когда он не звонил по несколько дней подряд, в ней просыпалась ревность, и она, словно заведенная игрушка, бросалась вдогонку. Она обрушивала на него все свое обаяние, свою очаровательную хрупкость, умение сдаваться в нужный момент и манипулировать подчиняясь. Ее смущенная улыбка вмиг обезоруживала его, выбивая почву из-под ног.

Наигравшись, Лера исчезала. Что-то в Гоше ее всегда отпугивало. Какой-то сложный и непроницаемый внутренний мир, который жил глубоко в его голове по своим законам. Этим внутренним миром она не могла управлять, и казалось, она ничего в нем не понимает.

Гоша потерял аппетит и перестал выходить из дома. Перестал выходить из комнаты, перестал вставать с кровати, перестал разговаривать. Мама заметила перемену в нем, присела, погладила по голове, и он тут же все ей рассказал. Стало легче, но что можно было поделать?

Как-то вечером Кот зазвал Гошу на одну хату. Идти не хотелось, но уж очень нужно было отвлечься. Было какое-то неприятное чувство, но Гоша прогнал его: «Погляжу, что там. Не понравится — уйду».

Первый раз

О хате Салютика ходили слухи по всему Южному. А жил он в соседнем подъезде. Поднимаешься на второй этаж, и на лестничном пролете тебя с ног до головы обдает приторно-горьким запахом. Этот запах навсегда пропитал стены двухкомнатной утробы, в которой каждый день собирался разношерстный народ с окрестностей. Здесь варили, курили, любили, пили, дрались, е*лись, умирали и даже рождались. Кто-то становился тут постояльцем, кто-то оставался залетным прохожим, а кто-то находил второй дом.

Гоша постучал в дверь, зашел. Дырявый лоснящийся половик слизал его из прихожей, проглотив в центр узенькой замызганной кухни, где кроме него, на табуретах и на полу расположилось еще четверо. В сигаретном дыму затерялись жидкие зеленые занавески, пожелтевшие бычки корчились в братской могиле на подоконнике, ведро с водой у стола было густо припорошено окурками. Кудрявый и рябой, с вечно выпученными, безумными глазами, Салютик что-то проворно доставал из пакета. Использованная вата, коричневые пузырьки, сигареты и минералка тихо стояли в стороне.

В комнате мать Салютика смотрела ТВ. Алкоголичке было плевать на то, что происходит вокруг, лишь бы не били. Еще одна комната была совсем пустая, за исключением рваных обоев и кровати. На голом матрасе, задрав голову, на ней лежала незнакомая Гоше телка. Кажется, спала.

Кот подозвал его тихонько, кивнул на баян и говорит:

— Будешь?

— А что это?

— Гера. Давай с нами, мы уже оприходовались.

— Не, я не буду. Я лучше щас у Лысого плана возьму.

Гоша чувствовал, что рано или поздно Кот предложит ему уколоться, и заранее приготовил ответ типа: «Ты знаешь, это не для меня, я предпочитаю легкий кайф». Он прогнал этот ответ в голове, но вслух не произнес.

Его пугали рассказы о зависимости и ломках, а особенно укол в руку острой металлической иглой. И в то же время, было просто интересно. На ум пришла сцена из «Криминального чтива», где Траволта так картинно приходуется... Мысли путались в голове.

Шахов посмотрел на него безразлично.

— Если не будешь, тогда пиз*уй отсюда.

— Хуль ты рычишь на него? Не хочет — не надо. — заступился Кот. Его язык заплетался, отчего голос звучал, будто с мятой кассетной пленки. Он то и дело почесывал грудь и предплечье и подолгу, глубоко затягивался сигаретой. — Смотри, Гош. Ты последнее время сам не свой ходишь. Вот мы и решили тебя под... подлечить. Чтобы ты не депрессовал. Не понравится — твое дело.

— Ну давай, не ломайся, б*я. — оскалился Шахов.

— Не буду, че дое*ался до меня? — Гоша огрызнулся и вышел.

Уламывать не стали. С первого раза не надо наседать, это понятно. Первый отказ — он от страха: по ящику мозги полощут и прививают всякое дерьмо, вот люди и отказываются. Человеку надо попробовать, понять, что к чему, своими глазами увидеть, что я не смертелен. Потом, глядишь, и сам попросит.

Показываться дома Гоше было не охота: отец с матерью разругались и неделю не разговаривали. Злились на него, что не ходил на подготовительные в институт, что отличник в прошлом, он получает диплом с одними тройками, что из гимназии его чуть не выкинули со скандалом за прогулы и драку у школьной подсобки. В общем много на него обиды накопилось, а заглаживать вину было нечем, да и некогда. И Лерка… Без нее хуже всего. Гитары, песни, телки, накурка, кассеты – ничего не помогало. Не выкинуть ее из головы. А где она?

Первый раз

Гоша зашел к Лысому, а тот, говорит, последнюю пятку еще вчера прикончил, для себя не осталось. Стало нестерпимо тошно. Лерки нет. Ну нет, так нет. Он вернулся к Салютику на хату, а там всех дико прет. Гоша посидел немного, и говорит:

— Давай.

— О, Гоха пришел! — Шаховская физиономия скривилась в неестественной, будто надрезанной ножом по лицу улыбке. Узкие черные булавки зрачков протыкали Гошу насквозь. — Давно бы, бл*дь.

— Эх, Гоша-Гоша! — Кот обернулся к нему и протянул руки, как будто хотел обнять. Когда Гоша протянул ладонь в ответ, тот крепко вцепился в нее и отдернулся от пола, едва не опрокинув Гошу на ведро с водой. Кот встал, чтобы сделать ему дозу.

С первого раза Игорь ничего особенного не почувствовал. Ставились в девственный локтевой сгиб, через секунду потемнело в глазах и — хлоп! — резкий толчок в груди, после которого по телу волнами разлилось тепло и слегка закололо под лопаткой. Почти сразу затошнило. Гоша словно провалился куда-то на несколько секунд, перед глазами пошла рябь. Соображать не получалось, сколько ни пытался взять себя в руки. В то же время стало как-то необъяснимо весело, а больше — пох*й на все. Потянуло блевать, но опустошение кишечника совсем не напрягало.

Это было счастье.

Простое, незамысловатое, но в то же время глубокое, без конца и края, только его счастье. Казалось, он держит его в ладонях, держит и уже никогда от себя не отпустит. Спокойный и уверенный голос изнутри говорил ему: «Все проблемы людей – полная х*йня и не стоят выеденного яйца. Все их мысли и стремления, все их войны и разрушения, все книжки, политики и религии не стоят и квадратного сантиметра этой комнаты, не стоят и грязного бычка на подоконнике».

Разумеется, это был мой голос.

Пятая глава. Птица Чарли