"120" - 1

Вместо вступления

В любой истории есть начало и конец, завязка и развязка, вопрос и ответ. В моей истории – тоже. «Что ты собираешься делать?» - однажды прозвучало в моей голове. О том, что я сделал, я и собираюсь рассказать. Но прежде я бы хотел заинтересовать вас, чтобы вы прочли этот текст до самой его последней строчки. Я знаю, как у вас мало времени (на самом деле, у вас его гораздо больше, чем вы привыкли думать); знаю, как много у вас дел (с этим ситуация обратная); в мире столько интересного, что вы не хотели бы тратить свою жизнь на что-то, что вас разочарует (а это уже чистая правда) – поэтому я собираюсь разбавить вступление интригующей сценой. К такому приёму нередко прибегают режиссёры кинофильмов. Почти сразу после начальных титров на экране вы увидите нечто сногсшибательное. К примеру, в одном из моих любимых фильмов - «Казино» Мартина Скорсезе - главный герой садится в машину, после чего та взрывается. Вас это впечатлило? Вам интересно, что произошло? Вам интересно, почему? Садитесь поудобнее, сейчас мистер Скорсезе устами персонажа Роберта де Ниро ответит на все ваши вопросы. Я называю такой трюк пощёчиной. Вроде как: «Зыыыыыыыынь! – вы потираете щёку, ушибленную звонкой оплеухой. – Эй, приготовься! Включайся! Будь внимателен! Не упусти ни одной детали! Сейчас будет кое-что интересное!» И вот вам моя «пощёчина».

- Что ты делаешь?! Что ты делаешь?! – взвыл Гриша, когда я разгонял УАЗ-469 с открытым верхом в сторону его дома. Полагаю, он и без моего ответа догадывался о моих намерениях, и всё-таки я не удержался:

- Разношу ваше логово к чертям собачьим! И потом буду возвращаться сюда в одно и то же число каждого года, чтобы помочиться на ваши могилы!

В то же время я глянул в зеркало заднего вида. Увидев в отражении пару своих глаз, я подивился, сколько было в них того, что я мог бы назвать весёлой злобой. Не отрицаю, мне было страшно, очень страшно, но именно это чувство, наполнившее меня от низа живота до самого горла, заставляло вдавливать педаль газа до самого пола. Страх был настолько силён, что заставлял меня думать о том, что я родился только для того, чтобы умереть в день, когда внедорожник на полном ходу войдёт в стену небольшого деревянного дома. Я надеялся лишь на то, что убью достаточно тварей, чтобы те, кому повезёт остаться в живых, запомнят меня надолго.

- Если выживешь! – проорал Гриша.

- И если у вас будут могилы, - с улыбкой ответил я.

Уверенность – это я видел в собственных глазах. Теперь я знал, чего мне не хватало раньше, в моей прежней жизни. Машина приближалась к стене.

Ну, как вам? Сейчас будет кое-что интересное.

Глава 1

Я помню день, когда решил поменяться. Если кто и мог бы посмотреть на меня со стороны тогдашнего и нынешнего, то вряд ли бы он заметил существенные изменения. Может быть, добавилось морщин на лбу, рядом с глазами, и на уголках губ. Лоб тоже постарел, конечно, но не столь сильно – три полоски, выделявшиеся на нём, когда я хмурился в задумчивости, появились ещё, наверное, с тех, пор, как я сдавал вступительные экзамены в институт. К слову об этом, экзамены я тогда провалил, притом с треском. Когда у меня спрашивают, какой балл у меня был по физике, я отвечаю, что уже и не помню. Но откровенно говоря, он был столь унизительно низок, что подобный результат не забудет даже такой тупица, как я. С чем-чем, а с памятью у меня проблем не было.

Допустим, я отчётливо помню, как Витя Заварзин в мае 2002 года, когда его школьная футбольная команда проигрывала нашей со счётом четыре-пять, принял мяч у борта коробки – мы играли на хоккейной площадке – и на большой, поразительной для его возраста скорости, приблизился к воротам и мощно пробил в дальнюю «девятку». По ходу он обвёл троих защитников, последний из которых растянулся на асфальте после неудачной попытки отбора. Кровь алой струйкой бежала из его колена. Из моего колена. Было так больно, что я с трудом сдерживал слёзы, а Витя (морду оскалившегося волчонка, изображённого на его футболке, я словно и сейчас вижу) с улыбкой принимал поздравления от товарищей.

Чуть позже, месяца через два, эта же футболка с уже потёршимся принтом обагрилась кровью самого Вити. На этот раз ему не удалось обойти меня – споткнувшись о выставленную мною ногу, он вошел в землю лицом. Кровь на лице Вити – кровь на волчонке. Кажется, мои извинения прозвучали достаточно искренне.

Я помню, что в 2004 пачка синего «L&M» стоила 26 рублей, потому что тогда же, в 2004, Саша Куликов не стал вступать в перепалку с огромным типом, который лез вне очереди к прилавку. Вместо этого, Саша покорно пропустил нахала и, пока тот расплачивался за две бутылки «Балтики №9» и золотую «Яву» - общий счёт в 57 рублей 60 копеек высветился зелёными цифрами на кассовом аппарате, - схватил его за волосы на затылке и с размаху ударил о навесной стенд с сигаретами над продавщицей. Самое большое кровяное пятно расположилось как раз рядом с ценником на «L&M».

- Пусть ублюдок будет готов к тому, что в следующий раз ему не повезёт с принципиальными лохами, если он посмеет грубить, - ответил Саша на моё замечание о том, что удар в спину не входит в арсенал «нормальных пацанов».

Тот же Саша потом обиженно сокрушался по поводу того, что его избивали сразу трое ребят, которым он попытался продать лишь две трети от обещанного грамма гашиша за те же деньги.

«Тебе не повезло нарваться на беспринципных лохов», - эта невысказанная мысль засела в моей голове так прочно, что я до сих пор помню, с какой интонацией собирался её произнести.

Ни Вити Заварзина, ни Саши Куликова в живых уже нет. О дальнейшей судьбе второго можно догадаться по тому, что я уже поведал. Парень считал себя хитрее, чем был на самом деле. Не знаю, разубедил ли его в этом удар арматуры по голове. Первый же, Заварзин, нашёл похожую смерть, но несколько иным путём. Он действительно отлично играл в футбол и занимался в секции местечкового футбольного клуба. Но ему не суждено было выйти на поле в качестве профессионала. На одном из медосмотров выявились его проблемы со здоровьем. Его история, возможно, закончилась бы иначе, если бы с самого детства Витя не мечтал о карьере спортсмена. Футбольный мяч и бутсы уступили место куреву и водке, а тренировки – походам в рюмочную. В подворотне рядом с одним из таких заведений Витю и порезали насмерть за неосторожно сказанное слово.

С 99% уверенностью можно говорить, что я повторил бы участь своих приятелей, в той или иной степени, если бы однажды не принял решение, о котором уже говорил: я решил поменяться. Две красные гвоздики за 50 рублей на могиле Вити Заварзина: утоляя жажду развлечений спиртным, бойся захлебнуться. Две за 70 на могиле Саши Куликова: быстрые деньги, полученные с наркоторговли, быстры настолько, что иной раз можно не успеть их потратить. Про покойников принято либо говорить хорошо, либо и вовсе не говорить. Будь родственники Саши и Вити объективны, для похвалы хватило бы пять-десять минут, после которых на поминках царило бы молчание. Несколько забавная могла бы получиться картина: у гроба стоят скорбящие, но не могут произнести ни слова, потому как сказать о покойном ничего хорошего не способны – вот что я называю «гробовым молчанием». По моему скромному мнению, уж лучше так, чем выслушивать откровенную чепуху.

Он рос таким хорошим мальчиком. (Нет, он рос просто ужасным мальчиком. Однажды он накинул на собаку пропитанное бензином полотенце и поджёг его).

Он был таким отзывчивым, таким добрым. (В школе он настолько увлёкся травлей одноклассника, что чуть было не довёл его до самоубийства).

Таким честным. (Э-э, нет, он был плутоватым мошенником. Иначе бы он сейчас не лежал здесь с серо-зеленоватым лицом).

Он мог бы сделать столько хорошего. (Его образ жизни говорит о том, что он мог бы стать причиной гибели кого-нибудь другого).

Мы все его любили. (Не, не думаю. Количество людей, которые его любили, даже близко не стоит с количеством людей, которые его знали).

Мы всегда будем помнить его. (Что, даже когда в туалете будете сидеть?)

Самым неприятным зрелищем на обоих похоронах были дружки погибших. Какие приятели могли быть у алкоголика? Какие – у мелкого наркоторговца? Многие не постеснялись напиться на поминках, некоторые успели сделать это до них, а два-три человека решили скрасить панихиду употреблением наркотиков. И были ещё такие, как я, те, кто неожиданно для самого себя осознал, жизнь – отстой; смена опрокинутых стаканов с водкой и высранной-выблеванной еды; дешёвого, едкого курева и провонявшей от него одежды; рож собутыльников-дилеров и баб, каждая следующая из которых страшнее предыдущей. Жизнь – это разбитые надежды, неоправданные ожидания, нереализованные амбиции и неиспользованные возможности. Череда разочарований, самое главное из которых заключается в том, что мир не настолько ужасен, чтобы захотеть умереть – вот что такое жизнь, и я могу сделать её чуть лучше для себя. Признаться откровенно, осознал я это, предварительно надышавшись дымом марихуаны. Но тем твёрже стало моё убеждение в необходимости перемен.

Если у вас есть знакомые, которые в желании избавиться от дурных привычек могут игнорировать недавних приятелей, передайте им моё восхищение. Я же в силу характера на это был неспособен, потому и решил покинуть свой город, хотя бы на время. К тому же мне казалось, что смена декораций пойдёт мне на пользу, поможет развеяться и отвлечься.

Не получи я в своё время «косого» военного билета – набор плоскостопия, сколиоза и язвы -, отправной точкой моей новой жизни мог бы стать поход в комиссариат. Мог бы, но наверняка не стал бы, даже будь я годен для службы в армии (пусть в таком случае меня бы никто и не спрашивал) – слухи о казарменном быте делали его отвратительным для меня.

Но, как я уже говорил, отдаление от привычного окружения было необходимой мерой, и я подолгу думал, как же этого добиться. Решение оказалось у меня под носом – так это обычно и бывает, вы это знаете, если когда-нибудь искали в спешке очки по всему дому и находили их на самом видном месте, на своём носе. Прежде чем я объясню, куда я решил отправиться, я должен рассказать кое-что о своей семье. Тем более, что она состояла всего из двоих человек: меня и моей матери.

Отец, по словам моей мамы, умер, не дождавшись моего рождения. Я думаю, он просто свалил или может быть даже, и не знает о моём существовании. Никаких документов, опровергающих моё мнение, я не нашёл. Квартира, в которой мы жили, нам не принадлежала. Мать снимала её за шесть тысяч рублей, когда мне было двенадцать, за девять – когда мне было пятнадцать, за тринадцать – когда мне исполнилось шестнадцать, потом ренту ещё пару раз поднимали, и сейчас я даже не знаю, во сколько её оценивает хозяин. Матери деньгами я не помогал, и поэтому этот вопрос меня никогда особо не волновал. Она трудилась поломойкой в управление местного завода, платили ей, я предполагаю, чуть больше двадцати тысяч, к этой сумме она получала какое-то пособие по уходом за ребёнком, но то время давно прошло. В общем, её месячный доход составлял тысяч двадцать, двадцать пять максимум. Иногда в её жизни возникали какие-то мужчины, но ненадолго. С первым она рассталась, потому что он меня ударил, с последним (во всяком случае, из тех, о ком мне было известно) – потому что я ударил его, избил, если быть точным. Все они, за редким исключением, пытались меня воспитывать. Будто бы мне было дело до советов этих неудачников – шныряющих по рынку грузчиков, отлынивающих от работы техников, криворуких автомастеров и прочих недоумков, идеальную жизнь видящих в запотевшей бутылке водки и обильной закуске. Возможно, я слишком суров к ним, но тогда они представлялись мне именно такими. Ну и, пожалуй, хватит об этом, я просто хотел сказать, что помощи от кого бы то ни было мне ждать не приходилось. Так я думал. А потом вспомнил про деда.

Я видел его лишь раз, пока жил с матерью. Мне было семь, и шариковая ручка в ларьке «Роспечати» стоила 50 копеек. Жуткий скандал был. Дед говорил маме, что она должна вернуться, та в ответ грозилась вызвать милицию. Когда он уехал, мама долго плакала, прижимая меня к груди. Её слёзы капали мне на лицо, а я краем глаза смотрел на пакет с гостинцами от деда. Торт, конфеты, фрукты – позже, узнав о причинах той ссоры, я понял, насколько дед неизобретателен в вопросах подкупа. Ещё он успел сунуть мне записку со своим адресом. Вообще-то, там было лишь пару слов: название деревни, в которой он жил. Мать тот листочек порвала на кусочки, но, как я уже говорил, с памятью у меня никаких проблем.

Вспомнив про эту историю, я отыскал на карте нужную местность и прикинул, сколько мне понадобится денег на дорогу. Такой суммы у меня не было, потому свою новую жизнь я начал с кражи – вытащил несколько тысяч из сумки матери. Уехал я, не попрощавшись, впрочем, и раньше пропадал на несколько недель без всякого предупреждения.

Не буду углубляться в детали моего путешествия на поезде, скажу лишь о том, что мысль о возвращении посещала меня чуть чаще, чем желание покурить, но не проходила сразу после того, как уголёк добирался до жёлтого фильтра «Winston» за 54 рубля. Плацкарт был набит пассажирами. Большая часть из них меня раздражала, меньшая раздражала ещё больше. Бурильщики, отбывающие с вахты, и отдыхающие с детьми, направляющимися на Юга – так себе компания. С попутчиками я старался не общаться, ни первые, ни вторые во мне интереса не возбуждали. Я вышел на своей станции, облегчённо выдохнув.

На парковке вокзала дежурили несколько таксистов-частников.

- Зачем тебе туда? – удивился один из них, когда я назвал ему пункт своего назначения.

- Родственников повидать.

- Родственников? – ещё недоумённее прозвучал его голос.

Везти меня они отказались, но скоро ко мне подошёл мужчина, представился Серёгой и сообщил, что едет в нужную мне сторону и мог бы меня подбросить за умеренную плату. Пока мы ехали на его машине, он угостил меня чаем из термоса и парой беляшей. Он представился Сергеем, но уже вечером того же дня я узнал, что настоящее его имя было Гриша.

Эй, вы всё ещё здесь? Может быть, мне пора уже снова рассказать что-нибудь такое, что заставит вас взбодрится? Позвольте загадать вам загадку. Предупреждаю, у неё нет правильного ответа. Если бы вам пришлось выбирать, кому из двоих людей предстоит умереть, на кого бы вы указали: на девятилетнего мальчика или на пятилетнего? Я бы хотел не помнить, какой выбор сделал я.

Продолжение следует