Сто дней на левом берегу - *6*

Я тогда ещё и не соображал ничего толком, поэтому событие, произошедшее в том путешествии, стало первым воспоминанием в моей жизни - и, разумеется, остаётся таковым до сих пор. Было мне тогда четыре годика. Не знаю всех причин, по которым так вышло, что матери моей пришлось пешком преодолеть огромное расстояние, почти в двадцать вёрст, из одной в деревни в другую. В любом случае, получив весточку от отца, она собрала нехитрую провизию, взяла меня за руку, и мы отправились в дорогу. Оставалось совсем немного, когда мать, желая немного срезать, свернула с главной дороги в лесок неподалёку. Ни волков, ни других диких зверей там не водилось, поэтому, на первый взгляд, опасаться было нечего. Мать совсем позабыла про самого страшного из врагов человеческих – человека. Годы шли военные, и в лесах скрывалось немало дезертиров, уклонистов и беженцев. Некоторые из них совсем отчаялись и стали промышлять разбоем и грабежом всякого безоружного странника. Впрочем, винить мою мать сложно. Я, будучи маленьким ребёнком, к тому времени устал, и она, вечно мягкая в родительской любви, несла меня на руках. Когда лес, казалось был пройден беспрепятственно, остановились мы у небольшой речушки. Так даже, не речушка – ручеёк. Мать напоила меня со своих ладоней, а потом и сама освежилась. Тут и показался из леса смуглый мужичок. То ли цыган, то ли армянин – чёрт его знает. Мать, естественно, насторожилась, хоть мужчина и не выдавал никакой агрессии. Спросил откуда путь держим да куда, даже поигрался со мной немного. Зачем он был по первости с нами так доброжелателен, я и по сей день не знаю наверняка. Но, кончено, догадываюсь. Помню, как мать кричала мне, чтоб спасался я бегством, пока мужик наваливался на неё сверху. Эта картина навсегда запечатлелась в моей памяти. Смуглая ручища мужика, задравшего платье матери так высоко, что я видел её ляжку, и его чёрный кудрявый затылок, уродливое лицо матери, впечатанное в землю, и этот крик: «Беги! Беги!». Но я не бежал, замерев от – нет-нет, не испуга - удивления. Наверное, никогда ещё в жизни я не видел, как один человек делает больно другому. Остаётся только догадываться, какую участь уготовил нам Смуглый, да только мать оказалась попроворнее его. После того, как голова его затряслась, он издал протяжный стон, и, освобождая мать, откинулся на спину. На что надеялся этот глупец, мне решительно непонятно. Неужто он не понимал, что женщина, так оскорблённая им, любой секундой была готова воспользоваться для ответного нападения. Впрочем, полагаю, более всего в тот момент в моей матери говорило не чувство обиды или страха за свою жизнь, сколько древнейший инстинкт защитить своё дитя. Схватив небольшой камень поблизости, она развернулась к Смуглому и долбанула ему по голове. Потом ещё, и ещё. Так, на моих глазах, картина схватки поменялась кардинальным образом: теперь мужик лежал на животе, а женщина, насев на него, била его по затылку. Каждый удар словно прибавлял матери сил, и следующим становился только сильнее. В конце концов, брызги красных капель долетали и до меня. Уже хлюпающий звук удара я слышал чуть ли не лучше, чем недавнишний призыв матери. Когда она, наконец, остановилась, то, ни теряя ни секунду, схватила меня в охапку и бросилась наутёк. И даже, когда она вроде бы успокоилась и немного пришла в себя, я чувствовал, как сердце её бешено колотится. Она оборвала потрёпанный край платья, попыталась вытереть им лицо, руки, но кровь уже успела засохнуть, потому возиться пришлось ещё долго.

Оставшуюся часть пути мы шли прошли без каких-либо помех. Спустя несколько недель приехал отец. Мать не рассказала ему о том, что произошло, а сам он её разбитый вид списал на усталость. Так бы никто и не узнал о Смуглом, а я, вероятно, позабыл бы тот случай, если бы через пару месяцев живот матери не стал заметно округляться.

День двенадцатый

- Вы прочли то, что я вам дал? – остановив вилку у рта, спросил Очкастый.

- А? – Антон оторвал от тарелки задумчивый взгляд.

В этот раз Очкастый, как и обещал, позволил Антону помыться. Он, повторив прошлую процедуру с ошейником, провёл молодого человека по длинным коридорам до некоего подобия душевой комнаты: на полу были установлены сливные решётки. По шлангу, свисавшему с потолка, Антон определил, что помещение находится под землёй.

«Бункер, что ли?» - подумал Антон, припоминая свой путь по коридору, Встреченные дверные проёмы и ответвления выдавали сложную систему входов-выходов, подтверждая эту догадку.

- Почему вы не едите? – заметил Очкастый. – Вам не нравится?

- Нет-нет, - поспешил ответить Антон, снова оглядев сочный кусок мяса у себя на тарелке. – Я ещё даже не попробовал.

- Так чего вы же вы ждёте?

- Я просто…э-э…ну-у… просто…

Очкастый внимательно смотрел на Антона. Кажется, его веселила подозрительность молодого человека

- Это свинина, - произнёс Очкастый. – Вы, надеюсь, ничего против свинины не имеете?

- Нет.

- Не мусульманин, ни иудей? – улыбнулся Очкастый.

- Нет.

- Славно. Это славно. Не люблю, знаете ли, трапезничать с религиозными людьми. Вечно у них запреты: этого нельзя, того нельзя.

- Ну да, - пробормотал Антон.

- Так вперёд, - Очкастый протянул руку, указывая на блюдо.

Антон попытался разрезать сочный кусок мяса пластиковым ножом.

- Вы уж меня извините, - прокомментировал предложенную посуду Очкастый. – Сами понимаете.

Только Антон прожевал, Очкастый тут же поинтересовался:

- Как вам?

- Вкусно, - робко ответил молодой человек. Впрочем, он не соврал – филе действительно получилось изумительным. К тому же, сказывались последствия вынужденной диеты из хлеба и воды. Антон, уже без всякой нерешительности, принялся за еду

- Ну, ещё бы! – воскликнул Очкастый, явно довольный ответом Антона. – Так о чём это мы? Ах да! Я спрашивал вас о том, как вы проводите досуг.

- Досуг? – Антон поперхнулся.

- Именно, - кивнул Очкастый, нисколько не смутившись. – Вы читаете? Те записи, которые я вам дал?

- А, это. Да, я…я. Ну да.

- Отчего же немного?

Заметив, каким напряжённым стало выражение лица Очкастого, Антон неуверенно пробормотал:

- Ну, просто я только начал…

- За шесть дней вы только начали? – удивлённым тоном произнёс Очкастый.

- Ну, понимаете, я просто давно уже ничего не читал…

- Давно?

- … и мне требуется время…

- Время для чего? Снова научиться читать? – усмехнулся Очкастый.

- Нет, ну что вы. Просто…я..., - Антон судорожно пытался найти себе оправдание. – Просто мне тяжело приходится читать. Свет от фонаря очень тусклый, а написано, ну, вы сам видели, не очень понятно.

- И что же именно вам непонятно?

- Нет-нет, я понимаю, что там написано. Я не понимаю, как написано. Почерк не очень разборчивый.

- А-а, - протянул Очкастый. – Так вы об этом! Да уж, согласен с вами. Дело в том, что автору этого приходилось писать вручную и, как вы, наверное, заметили, отнюдь не ручкой или, скажем, пером.

- Да-да, - подтвердил Антон. Он вспомнил размашистые бордовые каракули на истёртых листах. – А чем?

- Чем? – удивился вопросу Очкастый.

- Да, - произнёс Антон. – Чем это было написано?

Очкастый несколько секунд смотрел на Антона, прежде чем ответить:

- Помадой.

- Помадой? – Антон почувствовал, как в горле пересохло.

- Точнее, помадками. Я не уверен в точности их названия, - это Очкастый сказал как-то отстранённо, словно смущенный своим незнанием. - Карандаши такие, знаете, мягкие?

- Восковые? Восковые карандаши? – подсказал Антон.

- Да, - кивнул Очкастый. – Что-то вроде того. Так, из-за этого, вы говорите, у вас проблемы?

- Да нет, никаких проблем. Просто от этого глаза очень быстро устают и о…

- Знаете, - процедил сквозь зубы Очкастый.

Продолжение следует