Сто дней на левом берегу - *8*

Отец, отправившись на фронт, был избавлен от позора, а вот матери досталось с лихвой. Женщины-то сразу скумекали: «Как так, муж отбыл месяц назад, а у той уже пузо с арбуз?» - и разнесли это среди немногих оставшихся мужиков. Соседские бабки, глядя на небольшой кулёк в руках матери, презрительно морщились. Времена были тяжёлые, и для нашей семьи особенно. Если остальные хоть как-кто помогали друг другу, то нас они словно и не замечали. Хоть мы и жили почти в самом центре деревни, окружённые деревянными избами, иной раз мне казалось, что наш дом находится где-то на отшибе. И лишь ежедневно набегавшие мальчишки, кидающиеся в наши окна камнями и дразнившие мать, напоминали, что мы среди людей. Мы голодали. Мать старалась как могла, но почти в одиночку не уберегла хозяйства. Скромный садовый участок разворовали всё те же дети. Помню, в каком восторге я пребывал, если находил толстый картофельный очисток. Первая же зима стала самым настоящим испытанием. Однажды мать вышла из дома, чтобы набрать веток для печки, а Мишу доверила мне. Видя, что братишка замерзает, я прислонил его к самой заслонке. На крик мигом прибежала мать. Плакали оба: Миша от боли, я от ужаса содеянного. Мать лишь причитала, даже не зная, чем замазать опалённую спину младшего сына. Кажется, шёл уже сорок четвёртый год, когда в нашу избу вломился сосед. Дело было ночью, и на крики матери никто не приходил. Теперь я думаю, деревенские всё слышали, просто не торопились помогать «гулящей бабе и её двум ублюдкам». Когда я только увидел одичавшие глаза мужика на пороге, я вспомнил Смуглого и живо представил себе ту картину у реки. Но я ошибся: сосед пришёл не за матерью, он пришёл за Мишей. Совсем обезумев от голода, сосед намеревался поживиться мясом ребёнка. Это я понял спустя многие годы, тогда же я не мог понять, зачем здоровенный мужик, отпихнув мать, схватил двухлетнего малыша за шкирку и понёс на выход. Мать бросилась соседу на спину, но тот, не приложив особых усилий, отшвырнул её к стене. Не помню, что придало мне прыти, но, схватив под руку попавшийся короткий нож, я разбежался и, отскочив от табурета, прыгнул на мужика. Силёнок мне хватило лишь на то, чтобы слегка вонзить тупое лезвие в шею подонка. Сосед вскрикнул и обернулся. Поняв, кто посмел на него напасть, он отшвырнул Мишу и попёр на меня. Ужас затмевал мой взгляд, но я успел заметить резкое шевеление за спиной соседа, а вот он нет. От злости и боли, мужик совсем позабыл про торчавший из его шеи нож. Мать схватилась за рукоятку, и бешено зарычав, протолкнула лезвие глубже. Сосед только охнул и тут же осел на пол. Мы ещё несколько минут смотрели на мелко подрагивающее тело соседа, пока тот совсем не затих. Мать боялась, что поиски соседа приведут к нам, но никто так и не пришёл: то ли и не искали вовсе, то ли стыдно им было показываться. Так или иначе, больше нас не беспокоили. Следующие несколько месяцев мы питались мясом.

День девятнадцатый

- Позвольте, - произнёс Очкастый, чуть наклонив голову Антона вперёд.

Молодой человек услышал щелчок и понял, что правильно определил назначение петли на верхней части спинки стула. Сейчас, чувствуя сковавшие его ремни на руках и ногах, он корил себя за то, что так покорно позволил себя привести в эту жуткую комнату. Прямо перед собой Антон видел огромное окно, которое, судя по всему, вело в другое помещение, но сквозь него невозможно было что-либо разглядеть – свет едва проникал на ту сторону. Так что пока оставалось лишь любоваться отражением собственного лица. До этого Антону казалось, что он сохраняет внутреннее спокойствие более или менее - во всяком случае, в истерике он пока не бился – но теперь он, глядя в собственные глаза, осознал, наконец, насколько велик его страх.

- Я сейчас уйду, - сообщил Очкастый. – Но это не значит, что я не буду вас слышать.

Сказано это было таким тоном, что Антон вспомнил о своих школьных учителях. Покидая кабинет, те также увещевали детей.

- Кричать не надо, - добавил Очкастый, и это лишь усилило неуместный образ. – Уверен, вы и сами понимаете бессмысленность подобной затеи.

- Что вы собираетесь делать? – хриплым голосом спросил Антон, чувствуя, как к обвитому ошейником горлу поступает тошнота.

- Скоро увидите, - ответил Очкастый и, выключив свет единственной в комнате лампочки, покинул комнату.

Скоро глаза Антона привыкли к темноте, но не сам он. Ещё с детства избегавшему не освещённых помещений и даже спавшему при свете, в отражении ему стало мерещиться какое-то шевеление. Антон попытался отогнать от себя дурное наваждение, говоря себе, что в отсутствии Очкастого вряд ли ему что-либо угрожает. Но вглядываясь в окно, он всё более убеждался в мысли, что там что-то есть. Вместе с этим постепенно приходило ощущение того, что из-за стекла доносился какой-то звук, какое-то скрипение, возня. И какая-то непонятная вибрация.

«Оно мычит!» - осенило Антон.

Поражённый своей догадкой, он даже совсем позабыл про то, что абсолютно обездвижен, и попытался приблизиться к окну. Тихо раздавшийся металлический звон напомнил Антону про ошейник.

Неожиданно по ту сторону загорелся свет, и Антон смог узнать, что же так возбудило его воображение. Там, за стеклом, был установлен почти такой же, как и тот, в котором закован был Антон, стул, а на нём сидел человек. Лицо неизвестного было скрыто холщёвым мешком, но в человеке было нетрудно определить мужчину. Он вертелся из стороны в сторону, пытаясь высвободиться из оков. В комнате показался Очкастый. Пройдя неторопливо в центр помещения, он одним движением с головы мужчины мешок и тут же отошёл ему за спину. Невольник – рот его, судя по отблескам, накрывала плёнка скотча - замычал ещё сильнее и завертел головой, пытаясь оглядеться, но этого ему не позволял сделать ошейник. Очкастый же копошился у дальней стены. Антон смог разглядеть там невысокий металлическую стол, такие ему приходилось видеть в больницах. Мужчина всё не унимался, даже и не подумывая посмотреть прямо перед собой, чтобы увидеть, наконец, Антона. Молодой человек заметил, что свет, который заливал ту комнату, почти не проникал в помещение, в котором находился сам Антон.

«Одностороннее стекло», - не сразу понял Антон. Кажется, Витя как-то говорил ему точное название. – «Гозила, газила», - невольно начал перебирать он в уме.

Тем временем Очкастый закончил свои приготовления – или чем он там занимался – и повернулся к мужчине. Тот не мог видеть своего похитителя, но то ли услышал, то ли определил по тени, закатил глаза наверх. Очевидно, уже всецело поглощённый страхом, мужчина отчаянно заревел. Антон, на миг оторвав взгляд от искажённого гримасой ужаса лица, посмотрел на Очкастого - облик того напомнил молодому человеку об ощущении, которое он испытал в тот день, когда Очкастый впервые зашёл в его камеру – и тело его забилось мелкой дрожью, а дыхание стало прерывистым. Очкастый же взирал, казалось, прямо на Антона, словно никакое стекло не разделяло их. Он, глядя прямо перед собою, поднял руку с зажатым в ней тонким лезвием. Мужчине на стуле, словно почувствовал это, и завертелся пуще прежнего. Антон закрыл глаза и отвернулся, чтобы наверняка не видеть предстоящую сцену.

«Сцена», - вдруг подумал он, вспомнив единственный за всю свою жизнь поход в театр. – «Там светло, здесь темно».

Продолжение следует