Ментализм, связывание поведения с поведением и цель науки с точки зрения анализа поведения

Поведенческий подход к поведению человека критиковали с самого его появления. Недавно появился новый тип критики, который говорит, что есть более быстрые пути к знанию, что ищут бихевиористы. Эту линию критики принимают даже те, кто симпатизировал анализу поведения. К примеру, Киллин считает, что нам следует "оживить" поле, приняв ментализм.

Бихевиористы с радостью займут альтернативную позицию (например, "эмерджентный бихевиоризм" Киллина), если она поможет добиваться целей науки с точки зрения анализа поведения. К сожалению, взамен анализа поведения критики предлагают подобие науки, плохо справляющееся с задачами, которые ставят перед собой поведенческие аналитики. Выглядит так, что критикуется практика науки, но, по сути, критикуются взгляды поведенческих аналитиков на научное объяснение. 

Критики утверждают, что стоит освежить философские основания взгляда поведенческих аналитиков на науку. Многие мысли, что мы выскажем, уже были много раз высказаны, но, зачастую, направлялись на решение других проблем, не связаны друг с другом и не выглядят как целостное логическое обоснование. Ключевые положения анализа поведения в таком свете выглядят догматичными и искусственными, а не необходимыми для непротиворечивости позиции. 

Нашей отправной точкой будет цель науки с точки зрения анализа поведения — предсказание и контроль. Мы покажем, что акцент на предсказании и контроле среди поведенческих аналитиков не произволен, а с необходимостью следует из философии, лежащей за анализом поведения. Мы рассмотрим привлекательные моменты ментализма и продемонстрируем, что ментализм контрпродуктивен для целей науки как их видит анализ поведения и работает, если посмотреть на цели науки с других перспектив. Мы разберем отличие между похожими на контекстуальные и действительно контекстуальными объяснениями и покажем, что поведенческие аналитики порой встают на скользкую дорожку использования концептов, не дающих контроля над поведением. 

Цель науки: предсказание и контроль

Когда видно расхождение в целях — большинство споров заканчиваются сами собой. Скиннер обозначил цели науки с точки зрения анализа поведения как "Мы беремся предсказать и контролировать поведение отдельного организма. Это наша "зависимая переменная" — следствие, причину которого мы ищем". На наш взгляд, честнее оценивать позицию по отношению к ее целям, признавая, что другие позиции могут лучше работать на другие цели. 

Акцент на контроле

Предсказание и контроль это главные цели анализа поведения. Поведенческий подход делает акцент на "и контроль" во фразе "предсказание и контроль". Поведенческие аналитики ищут объяснение поведения в терминах событий, хотя бы потенциально обеспечивающих одновременно и предсказание, и контроль. В контексте акцента на предсказании и контроля становится понятной позиция поведенческих аналитиков, которая в других контекстах выглядит неестественной. Например, становится понятным, почему объяснения поведения в терминах анализа поведения должны заканчиваться во "средовых факторах" и "внешних переменных", откуда берется цитата Скиннера, что "Наши "независимые переменные" — причины поведения — внешние обстоятельства, функция которых — поведение. Взаимосвязи между ними — причина и следствие в поведении — это законы науки".

Позиция основана не на априорном предположении, что только те события, что обычно называются "средой", могут влиять на поведение. В каком-то смысле, логика обратная. Если взаимодействие с событием обеспечивает предсказание и контроль поведения, то событие заслуживает называться "средовой фактор" или "внешняя переменная". Это правило подтверждается наблюдениями, что слова "внешний" или "средовой" не всегда относятся к событиями за пределами кожи — они относятся к событиям за пределами поведения (большинство из которых, конечно, происходят вне кожи). Порой полезно ("полезно" в контексте предсказания и контроля) смотреть на события под кожей как на среду, влияющую на поведение. 

Акцент на внешних переменных следует из целей науки с точки зрения анализа поведения. Поиск предсказания и контроля накладывает ограничения на высказывания, которые полезны для ученого. Только выражения, которые указывают на события вне поведения организма, напрямую ведут к предсказанию и контролю. Логика тезиса такова. Высказывания ученых, сами по себе, не влияют на события, которые они описывают. Например, тела не падают из-за закона гравитации. Тем не менее, поведение людей может попасть под контроль вербального обозначения связей между событиями и достичь таким образом определенных целей. Законы науки помогают достигать требуемых результатов, описывая связь между действиями и последствиями. Это законы для ученых, а не для мира.

Ученые, что предсказывают и влияют на поведение, вынуждены объяснять поведение средой (в смысле "мира за пределами поведения"), потому что ученые находятся (и всегда находились) в среде организмов (за пределами поведения). Ученые не могут использовать правило, если оно не учитывает, где они находятся — в потенциально контролируемом мире за пределами поведения организма. Если научное утверждение используется ученым для контроля феномена, но начинается не там, где находится ученый, то, судя по всему, есть необозначенные шаги между поведением ученого и успешным применением утверждения. Это может быть полезно, но такое объяснение с необходимостью неполно, оно не говорит, что именно нужно сделать для контроля над феноменом. 

Зачем учитывать предсказание

Большинство вопросов касательно ограничений анализа поведения исчезают, если сказать, что его цель — это контроль событий. Попытки добиться контроля заставляют нас искать внешние переменные, функционально релевантные поведению. Более того, если критики бихевиоризма правы и акцент на контроле это акцент на разработке технологий, то нет нужды говорить о чем-то еще, кроме контроля. Попытка превратить науку в технологию — популярная линия критики анализа поведения. Например, Весселс возражает против акцента на контроле:

Мы говорим об объяснительной адекватности теории когда теория лаконична, согласуется с уже совершенными наблюдениями, внутренне согласуется и генерализируется на другие ситуации, сходится с другими теориями, делает нетривиальные предсказания. Контроль поведения релевантен постольку, поскольку предсказания теории проверяются в попытках контролировать поведение. Но предсказания, которые я делаю, не обязательно связаны с прагматичным желанием изменить поведение к лучшему.

Я думаю, что акцент на контроле связан не со стремлением к технологическому прогрессу (хотя результаты, которые дает прикладной анализ поведения впечатляют и сильно поддерживают позицию анализа поведения), а с теоретической целостностью позиции. Если учесть взгляд на мир, который представляет анализ поведения, то становится понятно, почему цели анализа поведения такие, какие есть и почему они достигаются такими ограничениями, какие мы видим. 

В анализе поведения постоянно используется одна и та же объяснительная модель: "действие в контексте". Поведенческие аналитики понимают и даже определяют события через контекстуальный анализ. Сопряженность триггера, поведения и последствия это динамическая контекстуальная единица, элементы которой нельзя определить изолированно. Анализ поведения настолько дотошен в контекстуальном анализе, что даже поведение ученого, проводящего контекстуальный анализ, понимается через еще больший контекстуальный анализ. 

Анализ поведения делит объяснение через действие в контексте с другими дисциплинами, так или иначе рассматривающими поведение: от эволюционной биологии (например, Докинз) и культурной антропологии до марксизма. В силу того, что типичную объяснительную модель ("метафору") можно найти в любом достаточно интегрированном и последовательном взгляде на мир, Пеппер называл все полагающиеся на "действие в контексте" дисциплины "контекстуализмом". Для Пеппера контекстуализм целостен, если в качестве критерия истины использовать эффективное действие. Термин, концепт или утверждение не истинны просто потому, что другие люди согласны, что эти слова соответствуют каким-либо событиям, но истинны, если позволяют эффективно взаимодействовать с интересующими феноменами. Радикальный бихевиоризм — яркий представитель таких взглядов. 

Суть контекстуализма и других взглядов на мир это сложная тема и показывать, что анализ поведения в полной мере удовлетворяет критериям пепперовского контекстуализма выходит за пределы настоящей статьи (но см. отдельную статью на тему). В настоящей статье мы будем рассматривать анализ поведения как систему, которая видит мир как непрерывные пространственно-временные контексты поведения и руководствуется прагматическим критерием истины. 

К сожалению, объяснительная модель "действия в контексте" не уточняет (и не может уточнить), о каком именно действии или контексте идет речь. Контекст может простираться в пространстве сколь угодно широко и охватить всю Вселенную. Он может уйти в прошлое к самому отдаленному триггеру и уйти в будущее к самому отсроченному последствию. Действие, о котором я рассуждаю, может разниться от тончайшего движения мышцы до наиболее замысловатой и растянутой поведенческой цепочки. Оперант в анализе поведения может быть любого размера и контролироваться самыми далекими событиями. В таких обстоятельствах возникает вопрос: как сказать, что проведенный контекстуальный анализ адекватен? 

Эффективное действие решает проблему. Анализ стоит закончить тогда, когда на его основе можно предпринять эффективное действие. Эффективное действие, которое в анализе поведения называется "предсказанием и контролем", подтверждает ценность анализа. Мы знаем, что некоторый стимул стоит называть дискриминативным потому, что такая концептуализация позволяет эффективно взаимодействовать с целевым поведением. Предсказание может, в какой-то мере, подтвердить осмысленность анализа, но только контроль может "доказать", что мы выделили тот контекст, который следовало выделить. К примеру, откуда мне знать, что этот стимул релевантен этому поведению? Я могу проверить его, показав, что воздействие на этот (а не на тот) стимул меняет это (а не то) поведение. 

Без манипуляции проведенный мною анализ может быть абсолютно ошибочным. В силу того, что объяснительная модель анализа поведения не определяет априори, что такое контекст, а что такое поведение, то без прагматического критерия истины это выкопало бы дисциплине могилу. Без манипуляции, к примеру, я могу предположить, что событие X — дискриминативный стимул, но может оказаться более эффективным смотреть на него как на часть события Y, а не как на самостоятельное событие, или смотреть на него как на совпадающее с поведением, но не оказывающее влияние событие, или может быть стоит совершенно иначе концептуализировать поведение и искать совсем другие триггеры. Контроль позволяет сказать, связана ли модель с эффективным действием, поэтому контроль акцентируется в успешных формах контекстуализма. 

В анализе поведения (как и в любой контекстуальной дисциплине) даже поведение ученого, анализирующего контекст, может быть проанализировано. Это проблема потому, что необходимость анализировать контекст, а затем анализировать контекст анализа контекста, а затем анализировать еще больший контекст и так до бесконечности парализует. Предсказание и контроль дают конечную точку анализа — анализ следует продолжать до точки, в которой успешные предсказание и контроль станут теоретически возможными. Без контроля в качестве конечной точки анализ поведения будет захвачен интеллектуальным водоворотом бесконечных регрессий во все более и более массивные контексты. Слабость программы исследований крайне контекстуального интербихевиоризма Кантора показывает, что происходит, когда контекстуалисты отказываются от контроля как от целя науки. Акцент на контроле это не постулат философии анализа поведения, а требование лежащего за ним контекстуализма. 

Мы объяснили, почему в анализе поведения акцентируется контроль, но зачем включать в цели науки еще и предсказание? Этому есть две причины. Во-первых, предсказывать события раньше, чем они наступили полезно, поэтому предсказание это естественная часть прагматизма и будет произвольным отказаться от нее. Во-вторых, контроль не может быть единственным критерием науки, потому что, зачастую, существуют технические препятствия перед контролем явлений. Предсказания не страдают от внутренней неполноты, если основываются на переменных, которыми, потенциально, можно управлять. Действительно ли объяснение полное можно будет сказать только после появления технологий, позволяющих контролировать целевое поведение. Критики целей анализа поведения зачастую упускают, что цели связаны с мировоззрением поведенческих аналитиков и играют важную роль в поддержании целостности дисциплины. 

Объяснение с точки зрения анализа поведения

Весселс возражал против критерия контроля как критерия науки, указывая, что "контроль над поведением может быть достигнут в отсутствие объяснения, а объяснение может быть получено в отсутствие контроля". В качестве примера обычно приводят астрономию — мы не можем протестировать теории астрономов, взяв контроль над событиями, по поводу которых они теоретизируют. Слово "объяснение" берет свои корни из слова "ясный" и в буквальном смысле означает "растолковывать, делать что-либо отчетливым, хорошо видимым". Согласно позиции поведенческих аналитиков эта "хорошая видимость" относится к предсказанию и контролю в требуемых масштабе и точности.

Если посмотреть с точки зрения анализа поведения, Весселс прав лишь отчасти. Мы не можем гибко контролировать поведение без того, что бихевиористы называют "объяснением". Для бихевиористов правило, обеспечивающее предсказание и контроль достаточной точности в достаточных масштабах, и есть объяснение — это то, как поведенческие аналитики делают "хорошо видимым" взаимодействие обстоятельств и поведения. Правило, которое дает контроль над поведением только в определенных ситуациях, не заслуживает называться "объяснением". Весселс верно подмечает, что контроль над поведением может быть достигнут в отсутствие объяснения. Наблюдение, что появление пистолета и фразы "Деньги или жизнь" контролирует передачу денег от одного лица другому, с трудом объясняет добровольные пожертвования. Оно не объясняет, почему в целом происходит передача денег от одного лица другому, потому что ограничено в масштабе: во многих ситуациях передача денег происходит без пистолета и угроз. Без объяснения наш контроль ограничен.

В тоже время, поведенческие аналитики согласны, что объяснение может существовать без контроля. Скиннер называл объяснение интерпретацией, если оно досконально описывает, как контекст контролирует поведение, но по техническим причинам контроль над поведением на основе такого объяснения взять невозможно. В таком контексте анализ поведения настаивает, чтобы интерпретация и дающее контроль объяснение строились по одним и тем же правилам. Как мы разбирали ранее, это требование не произвольное, а необходимое, чтобы предотвратить бесконечный анализ и сделать объяснение потенциально полезным. Похожим образом действуют естественные науки. Астрономия, например, объясняет космические явления событиями того же рода, что происходят в контролируемых экспериментах физиков. Возможно, когда-нибудь технические препятствия перед контролем исчезнут и благодаря правилу "интерпретируйте по тем же правилам, по которым даете объяснения" мы сможем манипулировать космическими явлениями.

Механистический подход к объяснению

Чтобы не быть предвзятыми, от когнитивной науки есть определенная польза, если посмотреть на нее как на дисциплину, описывающую структуру поведения. Описать структуру поведения это, тем не менее, описать поведение, которое затем следует объяснить. Понимать, что за феномен мы описываем жизненно важно, но не следует путать это понимание и контекстуальное объяснение. Различие между описанием поведения и объяснением поведения важно, потому что, в силу того, что поведение упорядочено, мы можем предсказывать одно поведение по другому, никогда не выходя за пределы организма. Тем не менее, никакое количество описаний структуры поведения не даст нам прямого указания, как контролировать конкретное поведение конкретного организма. Как мы показывали ранее, невозможно контролировать поведение организма, не рассмотрев события, отличные от поведения организма.

Цели когнитивной науки и анализа поведения не совпадают. Сами когнитивисты не возражают против этого: "Большинство когнитивных ученых согласны, что их теории описательные и что до объяснительной теории, включающей эффекты окружения, дело еще не дошло" (Весселс). Было бы несправедливо критиковать когнитивную науку без учета ее целей и лежащей за ней философии. Когнитивисты не считают, что путают описание и объяснение. Они не считают, что отсутствие контроля это проблема. Они правы в контексте своей философской позиции.

Большинство когнитивных объяснений поведения согласуются с механистическим мировоззрением. Базовая объяснительная модель механицизма — это машина. Когнитивное теоретизирование, основанное на метафоре компьютера и использующее компьютерные симуляции для проверки адекватности теории, в таком контексте очевидно выглядит как механистичное. Мы будем иметь ввиду под когнитивизмом компьютерные механистичные метафоры. (Когнитивный и методологический бихевиоризм тоже механистичны, но радикальный бихевиоризм не механистичен). В соответствии со своей объяснительной моделью механицист не испытывает трудностей, когда объясняет поведение организма через указание на части организма или поведения, как человек, разобравший машину, объяснит ее работу через ссылки на компоненты (свечи зажигания) и структурную организацию (связь высоковольтных проводов и свечей зажигания). В механицизме части могут быть описаны независимо друг от друга и суть частей не меняется, когда они собраны в целое. Вопросы "Почему структура такая, какая есть?" и "Как сделать, чтобы структура была другой?" нерелевантны к описанию системы и предсказаниям, сделанным из этого описания.

Механицизм руководствуется корреспондентным критерием истины. Термин, концепт или описание взаимосвязей верны, если мы согласны, что слова соотносятся с событиями. Было бы странно разрабатывать описание системы, основываясь на тесном контакте с ней — очевидно, что достаточно тщательное и аккуратное описание событий будет соотноситься с событиями, о которых идет речь. Корреспондентный критерий истины требует, чтобы мы проверяли адекватность теории, применяя ее к новым ситуациям, через дедуктивное предсказание. Чем более абстрактна связь между ситуацией, ее описанием и новой ситуацией, тем лучше. С точки зрения механицизма когда мы успешно предсказываем поведение — мы "объяснили" его. Акцент на дедуктивном теоретизировании, наблюдаемый внутри когнитивной науки и S-R психологии, не произволен — он делает механистический взгляд на мир непротиворечивым.

Для механициста объяснение есть описание, обеспечивающее предсказание; для контекстуалиста — правило, позволяющее предсказывать и контролировать события. Это расхождение в понимании, что есть объяснение связано с разногласиями во взглядах на цель науки и взглядах на мир в целом. Невозможно сказать кто "прав", механицисты или контекстуалисты, потому что оценка будет сделана с точки зрения механицизма или контекстуализма. Большинство бихевиористов верят, что контекстуализм помогает в развитии общества, но говорить, что верно на основании последствий — это придерживаться контекстуализма. Для механициста отсутствие в анализе поведения гипотетико-дедуктивных теорий и абстрактных, независимых от контекста, описаний событий говорит о неадекватности дисциплины. Для контекстуалиста неопределенность "действия в контексте" не представляет проблемы.

Резюмируя, на разногласия между поведенческими аналитиками и когнитивными учеными можно смотреть как на беседу, в которой собеседники не обозначили, о чем именно идет речь. Анализ поведения акцентирует внимание на контроле не потому, что озабочен технологическим прогрессом. Без конечной точки в виде контроля поведенческие аналитики бесконечно анализировали бы все более и более крупные контексты. Прагматизм, таким образом, это не причуда бихевиористов, а вынужденное ограничение, введенное, чтобы дисциплина могла развиваться и отвечать на вопрос "Почему происходит такое поведение, какое происходит?". Прагматизм не требуется, если понимать объяснение как его понимают когнитивисты и руководствоваться согласием независимых наблюдателей в качестве критерия истины, но требуется, если в качестве критерия истины руководствоваться предсказанием и контролем. Механистические объяснения эффективны в контексте своих целей, а контекстуальные объяснения — в контексте своих.

Ментализм

Анализ взглядов когнитивных ученых и поведенческих аналитиков на объяснение становится релевантен, когда речь заходит о приватных событиях. Большинство споров с поведенческими аналитиками начинаются с вопроса о приватных событиях. Для менталистов эмоции и самоотчет об эмоциях — это разные события, самоотчет об эмоциях контролируется эмоциями. Для поведенческих аналитиков эмоции и самоотчет об эмоциях — это события одного порядка и они контролируются контекстом. Мы считаем, что ментализм контрпродуктивен с точки зрения контекстуализма. Мы не предвзяты в вопросе — как мы покажем, среди поведенческих аналитиков живут не менее контрпродуктивные практики.

Неприемлемость буквального дуализма с точки зрения науки

Изначально психология изучала душу. Оксфордский словарь определяет "душу" как "духовную часть человека", а "дух" как "бестелесную и нематериальную сущность" и как "разум, отделенный от всего физического". Слово "физический" берет начало от слов "природа" и "естество" (физика — естественная наука) и определяется как "относящееся к миру чувств; вещественное". Если воспринимать слова "душа" и "дух" всерьез, то они неискоренимо дуалистичны в своем противопоставлении материи и не-материи. Мы будем называть дословную трактовку души "буквальным дуализмом". Вы говорите о буквальном дуализме если говорите о существовании двух миров — расположенного в пространстве и времени и нематериального. 

Концепт "разума" унаследовал от души буквальную трактовку. Словарь определяет "разум" как "ментальную сущность или пространство". Развернутое определение говорит, что "разум" — это "вместилище человеческого сознания, мыслей, намерений и переживаний; бестелесная часть созданий, духовная сторона человека; ментальная сущность, противопоставленная материи". Духовный смысл "разума" подтверждается фактом, что долгое время Бога описывали как разум, например, "Тот вечный безграничный разум, что сделал и управляет всем сущим" (Локк, 1690). В языке обывателей разум отличается от физического мира и откровенно контактирует с практикой буквального дуализма.

По определению, у нематериальных событий нет массы, энергии, начала и конца. Называть нематериальные события событиями в таком контексте затруднительно. Любое событие, которое было хоть как-то зарегистрировано, есть физическое событие, а значит мы обречены "редуцировать" нематериальные события к физическим. Нам кажется неразрешимым вопрос, как нематериальные события могут хоть как-то влиять на материальные.

Спор здесь не вокруг терминов. Если кто-то хочет называть события "ментальными" — пожалуйста, хоть это и расходится с обычным употреблением слова. Чего не хватает в буквальном дуализме — смелой идеи, что все, что мы наблюдаем и о чем говорим есть "реальный" или "физический" мир (или хотя бы "один" мир). Буквальный дуализм делит вещи на настоящие и вымышленные, постоянно сомневается в видимости и ищет недостижимую суть вещей.

Да и кто должен изучать нематериальные события? Сложно представить науку о нематериальных событиях, ведь их нематериальность запрещает предсказание и контроль, поэтому нет никого, кто предсказывал и контролировал бы эти события, соотнося их с анализом поведения. Это возражение методологическое и применимо, в том числе, для когнитивного теоретизирования, открыто отрицающего дуализм.

Ментальная физиология

Почти все ученые избегают буквального дуализма в своей работе и вместо буквального дуализма прибегают к страдающему от тех же проблем псевдофизиологическому анализу.

Сейчас популярно говорить о "разуме", подразумевая "мозг". Телевизионные шоу и журнальные статьи о работе человеческого мозга почти всегда превращаются в материалы о "работе человеческого разума". Когнитивная психология не отрицает подмены. Эллис и Хант, например, пишут, что "по современным представления когнитивные процессы есть синоним работы мозга". Изучение нервной системы полезно для анализа поведения, но нельзя заменить слово "разум" словом "мозг" и делать вид, что проблема решена.

Когнитивисты говорят о мозге по двум причинам. Во-первых, они говорят о нем, чтобы просто показать, что "ментальные события — это не загадочные, нематериальные события". Во-вторых, как мы уже говорили раньше, теоретизирование механициста не требует, чтобы термины, используемые в анализе, выходили за пределы области интереса ученого. Тем не менее, чтобы работа между учеными разделялась корректно — полезно, чтобы анализ заканчивался в другой дисциплине и наш анализ создавал работу для других ученых.

Контекстуализм естественным образом приводит к разделению труда — контекстуалист выделяет события за пределами поведения, через которые можно контролировать поведение. Контроль над событиями вне поведения возьмут другие ученые. Поведенческим аналитикам не нужно понимать, как работает лампочка в клетке. Достаточно понять, в каких обстоятельствах лампочка контролирует поведение. Изучение работы лампочки — это работа других ученых. Механицизм оставляет дыру в научной фабрике, потому что адекватный для механициста научный анализ может быть произведен полностью в пределах его области интересов. Поведение или событие, о котором свидетельствует поведение, может быть объяснено другим поведением или событием, о котором свидетельствует поведение. Это позволительно с точки зрения механицизма, но очевидное хождение по кругу неприятно даже для самих когнитивистов.

Когнитивисты пытаются решить проблему, заканчивая объяснение в работе мозга и позиционируя когнитивную психологию как часть нейронаук. Если бы мы на самом деле понимали, как внешние события воздействуют на нервную систему и как менять поведение через изменение структуры мозга — это было бы полным объяснением (причем, достаточно комфортным для механициста). Но, зачастую, изучение ментальных событий выглядит как изучение любого другого поведения — во время эксперимента не собираются данные о работе нервной системы:

Активность мозга может быть изучена физиологически, но когнитивные психологи подходят к решению проблемы иначе. Когда интересующую нас мозговая активность нельзя увидеть напрямую (например, мы без понятия, что происходит в мозге когда человек вспоминает бабушку) — мы можем предположить, как она бы выглядела и описать свои предположения абстрактным языком (Эллис и Хант).

Резюмируя, о ментальных процессах можно говорить как о нематериальных событиях, но тогда наука о них невозможна. О ментальных процессах можно говорить как о процессах в мозге, но на практике люди которые так говорят предполагают как работает мозг, а не смотрят на работу мозга. О ментальных процессах можно говорить как о поведении. Эту позицию занимают поведенческие аналитики.

Ментальная активность как поведение

Уотсон и "поведение"

На "поведение" часто смотрят как на часть активности организма. Например, вы могли слышать формулировку "мысли, чувства и поведение", которая подразумевает, что события "мысли" и "чувства" с легкостью можно отличить от поведения. Проблема тянется от "Психология как ее видит бихевиорист" Уотсона. Уотсон сказал, что наука может иметь дело только с наблюдаемыми от третьего лица событиями. Могут быть и другие события, но психологов должно интересовать только поведение, ведь только его можно увидеть от третьего лица.

Позиция Уотсона состоит из методологической и метафизической части. Методологический бихевиоризм предполагает дуализм, что помимо наблюдаемых от третьего лица событий существуют еще какие-то. Уотсон открыто заявляет об ограниченности науки, что психология не способна полноценно объяснить активность человека. Метафизический бихевиоризм Уотсона предполагал, что даже если проблема скрытости ментальной активности будет решена — мы все еще будем вынуждены изучать поведение, ведь только поведение существует. Мы можем прочитать слова Уотсона так, будто он лишь настаивал, что не обладающих временными и пространственными характеристиками событий не существует, но его акцент, что мышление не важно для науки, наталкивал и наталкивает на мысль, что в трактовке Уотсона мысли, чувства и переживания в принципе не существуют.

Важно понимать, что в контекстах методологической и метафизической частей бихевиоризма Уотсона менялся смысл слова "поведение". В методологической части поведение — это наблюдаемая от третьего лица активность организма. В метафизической части поведение — это вся активность организма, но предполагается, что только наблюдаемые от третьего лица события реальны. 

Радикальный бихевиоризм и "поведение"

Радикальный бихевиоризм отличается от других типов бихевиоризма взглядом на поведение и природу научного измерения. Как и в метафизике Уотсона под поведением понимается вся активность организма. Под организмом, в зависимости от контекста, может пониматься как весь организм, так и его части. Например, во время экспериментов по биологической обратной связи ЧСС понимается как поведение организма, а если сердце извлекается из груди, то под поведением понимается что-то другое, например, дыхание, но ЧСС может пониматься как поведение отделенного от организма сердца. 

Радикальный бихевиоризм не требует наблюдаемости от третьего лица — достаточно, чтобы измерения контролировались одними и теми же событиями. Наука для радикального бихевиориста — это "поведение ученого и продукты этого поведения", и вербальное поведение ученого ценно постольку, поскольку обеспечивает предсказание и контроль. Недвусмысленным правилом проще взять контроль над поведением, поэтому мы видим научный метод — попытку ученых ограничить источники влияния на отчет о событии. Научный метод минимизирует влияние текущего социально-экономического положения ученого, научного сообщества и непосредственной аудитории на наблюдения. 

Теоретически, в определенных контекстах наблюдение событий под кожей может жестко контролироваться этими самыми событиями (см. биологическую обратную связь) и поэтому может помогать предсказанию и контролю, а радикальному бихевиористу все сойдет, лишь бы помогало. Для Скиннера нет проблем говорить о мыслях и чувствах и Скиннеру нет нужды утверждать, что разговор о мыслях и чувствах контролируется только событиями за кожей. Для радикального бихевиориста когнитивные процессы — это событие того же рода, что и движение руки или дыхание.

Ментальные причины как связь поведения с поведением

Зачем настаивать, что мышление — это поведение? Почему не назвать его "когнитивные процессом" или "работой мозга"? Если поведение определено так широко, то не становится ли оно бессмысленным? Например, Скиннер говорил о "видении объектов" как о поведении, а о воображении — как о "видении объектов без объекта, который можно увидеть". Называя ментальные процессы поведением мы решаем три проблемы. Во-первых, мы избавляемся от понимания, что ментальные процессы могут быть принципиально ненаблюдаемой активностью организма. Во-вторых, мы напоминаем, что раз когнитивные процессы — это поведение, то задача психологии — предсказывать и контролировать их. В-третьих, мы концентрируем внимание на прагматичном анализе. Если когнитивные процессы отделены от поведения, то ими можно объяснять поведение, а сами процессы объяснять необязательно.

Если когнитивные процессы и есть поведение, то циркулярность объяснения заметнее. Например, ученый обнаружил, что хорошие игроки в Монополию хороши в покере. Мало кто из нас, тем не менее, скажет, что игроки хороши в покере потому что умеют играть в Монополию или наоборот. Игра в Монополию и игра в покер — это, очевидно, поведение. Для объяснения феномена нужно выйти за пределы поведения. Какие события создают хорошую игру в Монополию, хорошую игру в покер и их корреляцию? Когда оба события названы поведением — их связь сложнее принять за адекватный для предсказания и контроля каузальный анализ. 

Если только одно событие названо поведением, то мы с охотой допускаем ошибку. Когда обнаруживается, что хорошие игроки в покер уверены в себе (не "ведут себя уверенно"), имеют агрессивные черты личности (не "ведут себя агрессивно") и умны (не "ведут себя умно") — мы чувствуем, что немного приблизились к объяснению их успеха, хотя концептуально мы, как и в случае с Монополией, нашли корреляцию поведения и поведения. Чувства, черты личности и интеллект выглядят как что-то отличное от поведения и ошибочно интерпретируются как причины поведения.

Акцент на когнитивных процессах как поведении — это не жадность и произвольная аксиома, а попытка повлиять на контрпродуктивные практики психологов. Когда радикальные бихевиористы закатывают глаза в контексте попыток объяснить моторную активность мыслями — они делают это не потому что прозвучало слово "мысль", а потому что объяснение неполное. Сразу же возникают дополнительные вопросы. А что вызвало мысль? Как контекст связал мысль и моторную активность? Для поведенческого аналитика "мысль вызывает поведение" звучит как "поведение вызывает поведение". Когда мы спрашиваем "Какую роль мышление играет в контроле поведения?" — мы спрашиваем "Откуда взялась связь между мышлением и моторной активностью?". Поведенческие цепочки интересны поведенческим аналитикам и у отдельных индивидов мы видим крайне изощренные связи между поведением, но для контекстуалиста эти хитросплетения — феномен, требующий объяснения, а не объяснение.

Перебор причин в поведении организма полезен, чтобы в итоге дойти до контекста и влияния на поведение, но при неосторожном обращении останавливает исследование на полуслове. Если мы объясняем поведение событиями, с которыми работают другие ученые — мы получаем полноценное знание. Если мы объясняем поведение поведением — мы оставляем дыру в познании. Если не мы ее закроем, то кто? Если не сейчас, то когда?

Скользкая дорожка неуправляемых причин

Мы считаем, что критика бихевиоризма — это недопонимание связи между практикой анализа поведения, целями предсказания и контроля и мировоззрением контекстуализма. Мы признаем, что практики ментализма и когнитивной науки обоснованы в контексте целей описания и предсказания. Другое дело, что исследователи не всегда озвучивают свои цели, а люди (другие психологи / клиенты / политики / оплатившие исследование налогоплательщики) имеют право знать о них.

Радикальный бихевиоризм эффективен в контексте предсказания и контроля. Мы не хотим сказать, что исследования не-бихевиористов по умолчанию неполны. Важна функция работы, а не ее форма. Например, Орнштейн и Науз (1978 [я не нашел статью в открытом доступе — прим. пер.]) показали, что испытуемые лучше воспроизводят информацию если изменить контекст так, чтобы испытуемые повторяли информацию вслух. Для них ответ на вопрос "Как улучшить воспроизведение?" — "Сказать испытуемым повторять информацию вслух". По окончанию анализа они сформулировали обеспечивающее предсказание и контроль правило. Проблема в результате анализа, а не в использовании менталистских слов.

Примеры проблемы

Обращенные к себе правила

Анализ поведения, который говорит о "скрытом поведении" вместо "когнитивных процессов" неполон, если не подводит анализ к контекстуальным переменным. Например, обращенные к себе правила. Мало кто сомневается, что люди разговаривают с собой. Более того, разговор с собой может быть надежно связан с другим поведением, но сказать, что поведение появилось из-за обращенных к себе правил — это дать неадекватное объяснение. Как обсуждалось ранее, термин "обращенные к себе правила" маскирует, что оба события входят в категорию поведения. Поэтому объяснение поведения через обращенные к себе правила не выглядит как связывание поведения с поведением, но это оно и есть — для полноты анализа мы должны объяснить почему возникли обращенные к себе правила и почему они склеились с интересующим нас поведением. После этого "обращенные к себе правила" могут участвовать как часть объяснения, но даже в таком контексте их не назовешь причинами.

Когда бихевиористы говорят, что нашли "причину", то мы ждем, что они сформулировали утверждение, следование которому обеспечивает предсказание и контроль. В каком-то смысле, причины — это не независимые от наблюдателя факты о мире. Все, что контекстуалисты называют "поведением" и "контекстом", в идеале, категоризируется так, а не иначе потому, что именно такая категоризация обеспечивает предсказание и контроль. Возможно, по окончанию анализа связки "поведение-поведение" мы можем думать о поведении как о "промежуточной причине", как это делал Скиннер, но безопаснее так не делать. Скиннер говорил об обращенных к себе правилах как о контролирующем поведении, что они влияют на поведение будучи частью контролируемой контекстом поведенческой цепочки. Они не причины в бихевиористском смысле. Высказывание "Разговор с собой помогает играть в шахматы" не указывает, что конкретно нужно сделать, чтобы повысить показатели в шахматах и что делать, если после появления контролирующего поведения показатели не улучшились.

Произведенные поведением стимулы

Для объяснения связок "поведение-поведение" также используют произведенные поведением стимулы (RPS). Например, мы можем сказать, что человек визуализирует свою комнату и стимулы от визуализации провоцируют поиск ключей. Даже если мы избегаем предположения, что на момент появилась нематериальная копия комнаты — анализ проблематичен. Это очевидно, что поведение производит стимулы, для этого достаточно посмотреть на связь между рычагом и кормушкой. Концепт RPS, тем не менее, всплывает тогда, когда не видно способа отделить произведенный поведением стимул от поведения. Мы можем отделить подачу еды от нажатия на рычаг, но не можем отделить образ комнаты от визуализации комнаты. 

Объяснение через RPS кажется полным, ведь стимулы и поведение находятся в разных классах событий, хотя нет даже гипотетической возможности манипулировать событиями из объяснения. Заменив "связь поведения с поведением" на "поведение-RPS-поведение" мы не приблизились к предсказанию и контролю. Отсылаться к выведенным из поведения контролирующим поведение независимым переменным бесполезно. Возражение радикальных бихевиористов гипотетическим конструктам (которые, зачастую, вводятся, чтобы сократить описание поведения) такое же, как и ментализму — прагматичный анализ заканчивается на правиле, следование которому обеспечивает предсказание и контроль поведения, а влиять на поведение гипотетическими конструктами проблематично.

Необязательно совсем отказываться от RPS, достаточно различать три ситуации использования концепта. В первой мы говорим, например, об обычном операнте, где контроль над стимулом в принципе возможен. Клевок производит еду и, возможно, создал условия для следующего клевка. Мы можем назвать еду произведенным поведением стимулом и использовать термин RPS согласно целям анализа поведения — мы можем контролировать стимул (подачу еду) и убрать его, устранив эффект на поведение.

Во второй ситуации мы говорим о неконтролируемых по техническим причинам, но контролируемых теоретически стимулах. Например, когда мы говорим, что походы на массаж контролируются сенсорным подкреплением. Приятные ощущения во время массажа можно рассматривать как RPS и, возможно, мы могли бы проверить гипотезу блокировкой чувствительности. В третьей ситуации мы говорим о теоретически неконтролируемых событиях. Например, когда говорим, что неосознаваемая мысль создала стимул и стимул повлиял на поведение. Здесь мы говорим о RPS просто, чтобы дать хоть какое-то объяснение, но полученное объяснение бесполезно. 

Самоподкрепление

Порой мы видим заявления, что одно поведение может выступать как подкрепление для другого поведения того же организма,  выступать самоподкреплением. Например, что поедание находящегося в свободном доступе шоколада подкрепляет подготовку к экзамену. В эксперименте кажущееся самоподкрепление превращается в контролируемое контекстом поведение. Мы показали, что свободное поедание M&Ms (испытуемые могут взять конфету в любой момент) увеличивает время за работой над тестовым заданием только в присутствии других людей (Хайес, Розенфарб, Вулферт, Корн и Зэттл, 1985). Выдача драже нами работала как подкрепление, но было очевидно, что это не самоподкрепление.

Принцип Примака — тоже не тот пример, когда поведение выступает как подкрепление для поведения того же организма. Принцип Примака работает, когда происходит манипуляция возможностью возникновения одного поведения после другого (например, появление возможности бегать на колесе после питья воды), а это не простая связь поведения с  поведением. Проще помыслить о нем как о связи поведения и контекстуального ограничения. 

Заключение

Принятие ментализма не гарантирует познание приватных событий во всем многообразии, а бихевиоральная перспектива не тривиализирует их. Анализу поведения следует продолжать отрицать ментализм, чтобы изучать поведение в контексте предсказания и контроля. Называние поведения когнитивным процессом и разрешение на объяснение поведения когнитивными процессами, в конечном счете, ведет к прекращению анализа до нахождения эффективного решения. Нам нужно понять, что за события называются когнитивными процессами, обращенными к себе правилами, самоподкреплением и найти им контекстуальные объяснения. Поведенческие аналитики ограничены контекстуализмом не ради анализа поведения самого по себе, а ради поиска наиболее полного объяснения поведения человека.

Перевести 100 рублей на переводы можно по ссылке (банковские карты, Яндекс.Деньги, Qiwi).