Как новые технологии меняют этос воина

29.03.2018

И почему это важно для самых мирных граждан

Ханс Ларвин. «Солдат и Смерть». 1917. Heeresgeschichtliches Museum
Ханс Ларвин. «Солдат и Смерть». 1917. Heeresgeschichtliches Museum

Все люди разные, и все времена разные, не станем оспаривать очевидного. Все воины тоже разные, но есть момент, который роднит представителей профессиональных воинских корпораций всех стран и всех эпох. Современные российские военные мало похожи на японских самураев (наше счастье: самурай мог попробовать новый меч на встречном простолюдине, российские военные пока как-то себя все-таки сдерживают). Но любой военный (если только он не вовсе лишен способностей к рефлексии) в любом веке и в любом месте понял бы, о чем первые строки «Сокрытого в листве», «Хагакурэ», составленного в начале XVIII, а, может, и в конце XVII века сборника изречений самурая Ямамото Цунэтомо:

«Я постиг, что Путь самурая – это смерть»

Всякий человек живет для смерти, и хотя все люди разные, все жизни кончаются одинаково. Но для человека обычного смерть всегда потрясение, катастрофа, а главное — неожиданность, даже если обычному человеку врачи заранее объявили, сколько месяцев осталось на важные и неважные дела. А для человека военного смерть — естественный фон жизни, профессиональный риск. Дело военного человека — убивать, а готовность в любой момент умереть — первый пункт в списке издержек профессии.

Даже в эпоху ракет с силовой ядерной установкой, летящих по непредсказуемой траектории (то есть штуковин хоть и новейших, но психологически устаревших, тянущих воинские традиции из прошлого века), бой представляется в качестве обмена фатальными ударами, предполагающими неизбежную смерть всех участников. Путь ядерного самурая — тоже смерть, здесь даже больше наглядности.

Эта готовность, сознание смерти как составляющей собственного дела, создает особость военного. Самурая, легионера, кичливого феодала и даже рядового массовой армии, мобилизованного на определенный срок. Пока он в форме, он принимает права и риски корпорации воинов, он разделяет эту особость.

Такая особость стоит дорого, из нее растет власть. Сознательная готовность умереть веками создавала право властвовать. Из этой особости растут государства. Благородные потому и назывались благородными, что родились для войны и смерти (такое вот благо). Есть известный пример со становлением и существованием крепостного права в России, то есть с сюжетом про то, что один человек может, почти как вещь, принадлежать другому и видеть в таком положении дел нечто обыденное. Крепостные не то, чтобы были особенно как-то довольны своей невеселой участью, случалось, и резали господ, иногда масштабно и с энтузиазмом, но в целом понимали: свою свободу они обменивают на право не воевать, если государь призовет. Их замещали в деле убийства и смерти их господа, обязанные служить, то есть являться «конно, людно и оружно» на царский зов. Их защищали от врагов, тоже претендующих на право убивать и готовых умереть, если процесс того потребует. А вот когда появился изданный невезучим Петром Третьим, и затем подтвержденный везучей Екатериной Второй указ «О вольности дворянской», появились и вопросы к основаниям русского бытия. Ответов на те вопросы, впрочем, до сих пор не появилось, а новые члены воинской корпорации (их еще обзывают силовиками), грезят о возрождении феодализма с новым лицом, ну да это другая песня.

История веками понималась и описывалась как череда войн (и дипломатических игр, которые войны то оттягивали, то приближали), то есть как работа членов корпораций профессиональных военных. Удел воина представлялся завидным, а героическая смерть во имя каких-нибудь идеалов — самым достойным из человеческих дел. И совсем только недавно некоторые историки сообразили, что перемены в головах людей самых обычных важнее, чем деяния владетельных князей в сияющих доспехах. Впрочем, в школьных учебниках истории (по крайней мере, у нас) по-прежнему сплошь битвы и князья в доспехах. Или диктаторы в усах, отцы побед, свершители подвигов. Дети еще долго будут думать, что мир устроен именно так: ружье дает особость, особость дает власть, государства существуют, чтобы пугать друг друга или бить, а человек — ради героической смерти.

Или не будут, потому что в игру вступают технологии, и перемены в головах происходят стремительнее, чем раньше, часто даже слишком стремительно, чтобы человек их заметил. Путь оператора беспилотника — это не смерть. Это путь офисного клерка. Он идет на работу с бутербродом в сумке, так же, как миллионы прочих клерков. Так же садится за компьютер и так же жмет на кнопки. Его навыки примерно так же уникальны, как навыки школьника, играющего в стрелялку.

И он точно никакого специального брака со смертью не заключал. Наоборот, он со смертью оформил развод. На экране — опять же, как в компьютерной игре — мельтешат машинки и человечки. Он смотрит на них через перекрестье прицела, но он точно не ждет ответного удара. Эти мельтешащие фигурки не знают, кто он и где он, у них нет никакого шанса на ответ. Пилота бомбардировщика могут сбить, и придется брести в плен через политые напалмом бывшие джунгли. Пилота дрона сбить не могут. А это значит, что его особость кончилась, и смерть больше не фон для его офисной жизни.

А вот за этим — возможность невероятных сдвигов в представлениях человека о природе власти и выстраивании взаимоотношений с ней. Потому что раньше, то есть всегда — хорошее повторим — особость вооруженного человека и создавала власть.

Текст: Иван Давыдов

Оригинал статьи