Ковчег

2 September 2017

Ковчег

I. Вкус моря

Вот оно, наконец, море, то самое, что в гетто казалось не более чем сном. Тёмная вода, лениво борющаяся с маленьким пирсом, чайки на влажном песке… Море – это ещё не свобода, это обещание свободы, призрачный шанс вырваться в большой мир из места, в котором он свернулся в комок безудержного страха. Мы с Адамом смотрим вдаль, но кораблика не видно. Да и придёт ли он, или огонь войны уже запалил борта нашего маленького ковчега, всё ещё бороздящего затопленный гневом господним гибнущий мир в поисках нуждающихся в спасении. Кораблика нет, и мы идём в брошенный дом, чтобы ждать. Ждать тех, кто идёт к нам подарить будущее, или тех, кто идёт за нами, чтобы украсть его. Кто же придёт первым?

В доме пусто, лишь старая мебель, пыль и песок, тряпьё, мусор. Печь открытой створкой просит утолить её голод. Мы сами мучимы голодом и жаждой, но у нас ничего нет, и мы скармливаем печке стулья, чтобы согреть хотя бы тела. Адам падает на кровать и закрывает глаза, он неподвижен, только ладонь коверкает грязную поверхность матраца. Я ложусь рядом, но через минуту встаю и иду осматривать колодец за домом. Ведро летит вниз, слышен тихий всплеск; значит, мы умрём не от жажды. Согретая вода ласкает кожу, рождает воспоминания о прошлой жизни, о потерянном рае домашнего уюта и неколебимого ритма повседневности. Я снова чувствую себя дома, и принимаюсь за дело: нужно привести здесь всё в божеский вид.

Адам смотрит на меня удивлённо, он не понимает, к чему все эти хлопоты, ведь нужно просто ждать. Я ничего ему не объясняю, да и не могу объяснить, я просто делаю, что должна, что привыкла. Грязно ведь, разве можно жить в грязи, пусть даже всего день, если есть вода и тряпьё? Ничто уже не имеет значения, говорит Адам, если нет будущего, то и настоящее лишается смысла. Я смотрю на него с жалостью: «Только Бог знает, есть будущее или нет его, а ты на это знание не посягай, тебе его в себя не вместить, живи своим, человеческим, иначе и человеком быть перестанешь, и до Бога не доберёшься». Он молчит, а я привязываю верёвку к палке, мастерю из проволоки крючок, пытаюсь выкопать червей. Иди сюда, дружок, сослужи нам последнюю службу…

На пирсе ветрено и холодно, море говорит со мной брызгами, капли-гонцы передают привет из глубин, навсегда ими покинутых. Я смотрю на море и благодарю его за то, что назад не вернусь. Оно спрячет меня, укроет толстым одеялом, познакомит с бесконечностью, доброй знакомой своей, научит безразличию к тому, что продолжает суетиться под солнцем. Оно примет меня, а я приму его, и будет вкус моря вкусом моей свободы…

Но пока море скупо ко мне, и я иду в дом ни с чем. Приходит ночь, я слышу мерный шум, кроме которого ничего нет, и кажется мне, что и вообще больше ничего нет, всему пришёл конец, вещи лишились своих имён и мир снова стал первозданным, вернувшись к изначальной невинности. И никто никогда за нами не придёт, ибо некому приходить, и мир начнётся заново, начнётся с нас. Будет ли он лучше прежнего?

II. С высоты

– Как ваше имя?

– Вальтер Беньямин.

– Надолго к нам в Портбоу?

– На одну ночь.

– Отчего же так мало? – портье выглядел раздосадованным. – В сентябре море и Пиренеи прекрасны. Ручаюсь, вам бы у нас понравилось.

– Нисколько не сомневаюсь. Но именно такой срок мне выделили постовые на границе: у меня нет визы, и я должен вернуться во Францию.

– Да, таков закон. Об этом стоило позаботиться заранее.

– Нас собирались отправить в Германию по новому закону Виши, мы не думали, что испанцы будут чинить беглецам бюрократические препоны…

– Таков закон, – повторил портье и протянул ключ. ­–­ Номер 21.

«Рушится человек­, – думал Вальтер и медленно водил пером по бумаге. Солнце, заходящее за вершины, врывалось в комнату прощальными лучами. ­– Такой долгий и мучительный путь вверх, а теперь вниз, стремглав, тысячелетия отматываются назад за считанные месяцы. Мы больше не пастыри, все наши идеи – истлевшее тряпьё на теле зверя. Всё наше стало чужим и обернулось против нас. Что может после этого сказать людям философ, что может сказать поэт, что может сказать пастырь? Не наступила ли эпоха стыдливой немоты?»

Он убрал письменные принадлежности в саквояж, достал припасённый на случай возвращения болей морфин и принял его весь. «Этих круч мне не преодолеть, но я не хочу спускаться вниз» – подумал он, и тепло сбегающего солнца растворило его клокочущий разум без остатка.

***

– Как ваше имя?

– Ханна Арендт.

– Тоже спасаетесь от депортации?

– Да. Кстати, вы не помните человека по имени Вальтер Беньямин? Он останавливался у вас.

– Как же, помню. Ох, и хлопот он нам доставил! Полиция всё выспрашивала, что да как. А что тут думать-то, немцев испугался, не хотел депортации в Германию, хотя там для евреев, говорят, хорошие условия труда созданы. Ну что ж, можете поблагодарить его, ведь это из-за него вам всем безвизовый въезд разрешили, очень уж переполох был большой.

– Дайте мне его номер.

Ханна дочитала дневник, спрятала последний лист обратно в кожаную папку, взятую в полицейском участке, погладила её слегка шероховатую поверхность.

«Прости, Вальтер. Ты как-то писал, что вещи быстро отдают человеческое тепло. Ты прав. Ныне они стали холодными, немыми и чужими. Весь мир стал холодным, немым и чужим. Но мы обязательно дадим вещам новые имена, как когда-то Адам и Хава, каждой вещи подберём своё верное слово, ведь разве не в слове Бог? И этот мир снова зазвучит, Вальтер, забубнит вавилонским гомоном поэзии и философии, заголосит молитвой».

Ковчег