…Я любил и люблю этот бренный и тленный,

21.09.2017

Равнодушный, уже остывающий мир.

И сады голубые кудрявой вселенной,

И в высоких надзвездиях синий эфир...

В 1956 году, за год до смерти, в письме заместителю министра культуры СССР С.В. Кафтанову (письмо было опубликовано лишь в 1989 году в журнале «Кругозор») Вертинский писал:

«Лет через 30-40, я уверен в этом, когда меня и мое “творчество” вытащат из “подвалов забвения” и начнут во мне копаться, это письмо, если оно сохранится будет иметь “значение”, и быть может, позабавит радиослушателей какого-нибудь тысяча девятьсот затертого года. Где-то там, наверху, все еще делают вид, что я не вернулся, что меня нет в стране. Обо мне не пишут и не говорят ни слова? Газетчики и журналисты говорят: “Нет сигнала”. Вероятно, его и не будет. А между тем я есть! И очень “есть”! Меня любит народ! (Простите мне эту смелость), 13 лет на меня нельзя достать билета. Я уже по четвертому и пятому разу объехал нашу страну. Я пел везде – и на Сахалине, и в Средней Азии, и в Заполярье, и в Сибири, и на Урале, и в Донбассе, не говоря уже о центрах. Я заканчиваю уже третью тысячу концертов. В рудниках, на шахтах, где из-под земли вылезают черные, пропитанные углем люди, ко мне приходят за кулисы совсем простые рабочие, жмут мне руку и говорят: “Спасибо, что Вы приехали! Мы отдохнули на Вашем концерте. Вы открыли нам форточку в какой-то иной мир – мир романтики, поэзии, мир, может быть, снов и иллюзий, но это мир, в который стремится душа каждого человека! И которого у нас нет (пока)”. Все это дает мне право думать, что мое творчество, пусть даже и не очень “советское”, нужно кому-то и, может быть, необходимо? Сколько мне осталось жить? Не знаю, может быть, три-четыре года, может быть меньше. Не пора ли уже признать? Не пора ли уже посчитаться с той огромной любовью народа ко мне, которая, собственно, и держит меня, как поплавок, на поверхности и не дает утонуть? Все это мучает меня. Я не тщеславен. У меня мировое имя, и мне к нему никто и ничего прибавить не может. Но я русский человек! И советский человек. И я хочу одного – стать советским актером. Для этого и вернулся на Родину. Ясно, не правда ли? . . . Как стыдно ходить и просить, и напоминать о себе? А годы идут. Сейчас я еще мастер. Я еще могу! Но скоро я брошу все и уйду из театральной жизни и будет поздно. И у меня останется горький осадок. Меня любил народ, и не заметили его правители. «Мне уже 68-й год! Я на закате. . . . Не пора ли уже признать? Не пора ли уже посчитаться с любовью народа ко мне, которая, собственно, и держит меня, как поплавок? Вот ряд вопросов. Почему я не пою по радио? Разве Ив Монтан, языка которого никто не понимает, ближе и нужнее, чем я? Почему нет моих пластинок, нет моих нот, нет моих стихов? Почему за 13 лет ни одной рецензии на мои концерты? Сигнала нет? Мне горько все это. Я, собственно, ни о чем не прошу. Я просто рассказываю…»

'Всегда элегантный (умел носить вещи, к тому же рост, фигура, манеры), аккуратный, подтянутый (ботинки начищены, платки и воротнички белоснежны), внешне на представителя богемы не похож совершенно. А по характеру — богема, актер ...цены деньгам не знал, были — разбрасывал, раздавал, прогуливал, не было — мрачнел, сидел без них...'.

Наталья Ильина. 'Дороги и судьбы'

#olga #АлександрВертинский