В поисках баланса формы и содержания

27 September 2017

Четвертьвековую историю современного российского образования можно считать попыткой ответить методом проб и ошибок на вопросы о базовых ценностях общества

Спустя почти три десятилетия непрерывной реформы наше образование оказалось в ситуации, когда уже практически невозможно рассчитывать на восстановление «идеальной» советской системы. Очевидно и то, что готовые западные рецепты не дают на российской почве желанных всходов. Поэтому развязка по-прежнему остается непредрешенной, а будущее все так же требует сверхусилий. Дискуссия, инициированная новым министром Ольгой Васильевой, неизбежно возвращает нас к вечным вопросам: кто мы, откуда пришли, куда идем?

Романтика модернизации.

Для многих из тех, кто еще помнит советскую школу, она, возможно, навсегда останется «лучшей школой в мире» на фоне тех перманентных реформ, которые претерпело российское образование после 1991 года. Но эти реформы сложно понять без предшествующего позднесоветского контекста, как известно, неоднократные попытки модернизации школы предпринимались еще в последние десятилетия существования СССР и фактически остановились на полпути. Если посмотреть на публикации 80-х, когда словосочетание «школьная реформа» не сходило со страниц педагогической, да и обычной прессы, можно обнаружить на удивление много общего с критикой тех реформ, свидетелями которых мы были совсем недавно. Советскую школу тогда критиковали за некомпетентность органов управления, погоню за формальными показателями, бюрократизм, низкий профессиональный уровень учителей, недостаток материально-технического обеспечения и т. д.

Немалая часть этих проблем исчезла сама собой сразу же после распада СССР — школа 90-х выступала образцом идеологического и методологического плюрализма. Но обратной стороной этого являлось резкое сокращение государственного финансирования образования с прекрасно известными плачевными последствиями. По большому счету в девяностых педагогика стала профессией для энтузиастов — рассчитывать на приличные доходы и высокий престиж в ней практически не приходилось. Первые признаки выхода из кризиса были связаны с именем Владимира Филиппова, возглавившего Минобразования РФ в правительстве Евгения Примакова в 1998 году. Спустя год под его руководством состоялось утверждение федеральной программы развития отрасли на 2000-2004 годы, предусматривавшей выделение существенных государственных средств в дополнение к текущему финансированию. В начале 2000-го в Кремле впервые после 12-летнего перерыва прошел Всероссийский съезд работников образования, одобривший Национальную доктрину образования на период до 2025 года. Имя Владимира Филиппова ассоциируется в первую очередь с введением Единого государственного экзамена как новой формы аттестации выпускников, открывающей для них прямой доступ к поступлению в высшие учебные заведения. Первый эксперимент с ЕГЭ прошел в 2001 году в пяти регионах страны, а в 2004-м, когда Филиппов сложил полномочия министра, им было охвачено уже 65 регионов.

Вот как объяснял необходимость введения Единого госэкзамена один из главных его идеологов, ректор Высшей школы экономики Ярослав Кузьминов: «Ведущие вузы в свое время строились для всей страны, и при советской власти 75% московских студентов были иногородними. В начале же 2000-х, когда ЕГЭ только задумали, в Москве осталось лишь 25% студентов из других регионов, в Питере — треть.Интересы значительных групп, а именно населения крупнейших городов страны, оказались ущемлены. Жители Москвы,Питера, Екатеринбурга, Новосибирска, Нижнего Новгорода после краха СССР в течение 15 лет имели возможность почти монопольно пользоваться важным социальным благом — бесплатным высшим образованием для своих детей в лучших вузах. Они просто оказались к ним ближе и имели средние доходы, позволявшие платить за курсы подготовки к вузовским экзаменам. Жители же других регионов, малых городов, сел оказались вне системы подготовки в лучшие вузы — и по своему месту проживания, и по своим доходам, в два-три раза более низким, чем у живущих в мегаполисах».

Еще одна фундаментальная реформа, начатая при Владимире Филиппове, — присоединение России к Болонскому процессу, предполагающему сближение и гармонизацию систем высшего образования Европы. Наша страна интегрировалась в это движение в 2003-м, всего через четыре года после того, как в итальянском городе Болонье была подписана межгосударственная декларация. Главным формальным изменением стал переход на двухступенчатую систему (бакалавриат плюс магистратура) вместо стандартного пятилетнего срока подготовки специалистов в отечественных вузах. В содержательной части декларировались расширение доступа к высшему образованию, повышение мобильности студентов и преподавателей, обеспечение успешного трудоустройства выпускников за счет ориентированности всех академических степеней и других квалификаций на рынок труда.

От романтизма к реализму.

При двух преемниках Владимира Филиппова — Андрее Фурсенко и Дмитрии Ливанове — отрасль демонстрировала завидную преемственность курса реформ. ЕГЭ очень скоро перестал считаться экспериментом, превратившись в полноценный институт образовательной системы, а двухступенчатая болонская система высшего образования стремительно вытесняла привычный специалитет.

Начало нового периода ознаменовалось формированием иной структуры управления: 9 марта 2004 года было создано Министерство образования и науки, к которому помимо функций прежнего Министерства образования перешел ряд полномочий Министерства промышленности, науки и технологий, последним руководителем которого являлся Андрей Фурсенко, доктор физико-математических наук. Появление этой фигуры ознаменовало нарастание менеджерско-технократического уклона, доминировавшего на протяжении следующих 12 лет.

Это было время самых высоких в истории мировых цен на нефть. Если в 2000-м расходы России на образование составляли 2,9% ВВП, то к 2009-му они увеличились до 4,6%, что сопоставимо с тратами Италии и Германии. В 2005-м образование стало одним из четырех приоритетных национальных проектов РФ, и уже в 2006-м на его реализацию государство выделило 29 млрд рублей — чуть менее 1 млрд долларов по тогдашнему курсу.

В условиях роста финансирования на первый план вышла эффективность освоения бюджетных средств. Было принято решение сосредоточить интенсивную господдержку на ряде стратегических направлений, обещавших быстрые результаты. Среди них — формирование системы федеральных университетов, одного из главных «детищ» Андрея Фурсенко, хотя этот процесс начался еще при его предшественнике.

Счет открыл Сибирский федеральный университет (СФУ), организованный в 2006 году в результате присоединения к Красноярскому государственному университету трех крупных вузов Красноярска. В том же году появился Южный федеральный университет (ЮФУ), инициатором его основания выступил ректор Таганрогского радиотехнического университета Владислав Захаревич, а основной площадкой стал Ростовский госуниверситет. Далее последовало создание аналогичных вузов в других федеральных округах, и сегодня их насчитывается уже десять.

Результаты реформ закрепил федеральный закон № 273 «Об образовании в РФ», вступивший в силу 1 сентября 2013 года. Ему предшествовало принятие серии государственных стандартов высшего профессионального образования, основанных на компетентностном подходе, предполагающем совершенно иное содержание и методики, нежели привычная школа знаний, к которой типологически относилась и советская образовательная система. Переход от школы знаний к школе компетенций был воспринят обществом как разрыв с традицией, породив дискуссию, продолжающуюся по сей день. Основной мишенью со стороны критиков новых подходов стал Единый госэкзамен, который в первые же годы своего существования в качестве всеобщей практики продемонстрировал массу несовершенств. Прежде всего, оказалось, что ЕГЭ — отнюдь не панацея от коррупции. Технологии нечестного получения высоких результатов совершенствовались год от года, хотя, как показал опыт, для наведения порядка требуется немного — в первую очередь политическая воля руководства органами образования при должном внимании региональных властей и правоохранителей. В результате даже в республиках Северного Кавказа, где поначалу случалось много скандалов, экзамен стал проходить сравнительно прозрачно и без крупных нарушений. Совсем другое дело — сама образовательная идеология, которую принес с собой ЕГЭ. Основной аргумент противников этой формы оценки знаний заключается в том, что подготовка к сдаче ЕГЭ представляет собой натаскивание выпускников на умение решать узкоспециализированные задачи, заслоняя универсальное образование, которым отличалась прежняя модель школы.

История с открытым финалом.

Назначение в августе 2016 года новым министром образования и науки РФ Ольги Васильевой, человека с почти 40-летним научно-педагогическим стажем, во многом продиктовано не только ситуацией, сложившейся непосредственно в отрасли. Присоединение Крыма, непростые взаимоотношения с Западом, процессы евразийской интеграции вновь сделали актуальными вопросы: в чем заключается исторический путь России, в какой степени он должен повторять путь государств, на которые мы долгое время пытались равняться? Логика и содержание реформ в образовании подспудно предполагали, что наша страна сможет относительно безболезненно воспринять зарубежный опыт, некогда считавшийся передовым: тестовую форму экзаменов, болонские принципы функционирования высшей школы, грантовое финансирование научных исследований и т. д. Но оказалось, что на нашей почве многие из нововведений либо приживаются с трудом, либо приобретают отечественные особенности.

Поэтому первые же публичные выступления Ольги Васильевой содержали попытку ответа на главный вопрос: какую систему образования мы строим? Стоит ли копировать чужой опыт, либо нужно грамотно использовать тот,который уже приобретен самостоятельно, методом проб и ошибок? Именно так, видимо, и следует понимать вызвавшее очередную волну дискуссий высказывание министра: «По отношению к школе я консерватор: за возврат к лучшим традициям советской школы».

Разумеется, глава Минобрнауки имела в виду не то, что школа должна являться проводником «всепобеждающего учения». Достаточно привести заключительную часть ее слов: «Мы народ пассионарный, мы мелко мыслить не умеем. Нашему человеку тогда хорошо, когда и рядом человеку хорошо. Когда-то мы первыми полетели в космос, а сегодня бьемся за новые высоты в технологических отраслях. У нас страна, уважающая знание. Чем плоха эта наша традиция?»

Еще одна запомнившаяся фраза Васильевой: «Нам нужно изменить сегодня и сразу отношение общества к служению учителя. У нас должны исчезнуть, уйти услуги. Услуг не может быть в области образования». Отсюда напрашивается вывод: она видит себя продолжателем традиции гуманистической педагогики, сформировавшейся в российской школе задолго до 1917 года — традиции Ушинского и Толстого, а затем Сухомлинского и Макаренко. Далеко не случайным выглядит и то, что после трех министров-технарей Минобрнауки возглавил гуманитарий.

При этом сейчас явно не стоит вопрос о том чтобы перечеркнуть все предшествующие реформы и начать искать пресловутый «русский путь», например, в срочном порядке отменив ЕГЭ и демонстративно выйдя из Болонского процесса. В конечном итоге все это лишь инструменты, главное — научиться правильно ими пользоваться.