Песнь вины и неопытности

22.06.2018

Свет от языков пламени танцевал на красных от мороза лицах сослуживцев.

– Не успел…

Солдат прыгнул на ограждение под боевым высоковольтным напряжением.

Весь караул наблюдал за догорающей плотью рядового. Один из них замешкался выключить боевое напряжение забора вокруг военной части и человек успешно покончил с собой.

– Расступитесь, – прохрипел сзади капитан Куркин, расталкивая людей, – тушите его снегом.

Свидетели в полном составе принялись забрасывать тело снегом – кто ногами, кто греб руками – пока от останков человека не остался только темнеющий в ночи тёмный объект с аурой утекающего к звёздам пара подсвеченного лунным светом.

– Теперь проблем не оберешься, – заключил Куркин, – когда остынет, занесите его на склад, с утра разберёмся.

В ответ несколько обезличенных во тьме фигур выкрикнули «слушаюсь» со специфическим жестом «чести» в конце и отвернулись от Куркина к останкам. Командир не спал и видел из окна этот прыжок, похожий на героическое столкновение с амбразурой.

Офицер вернулся к входу своего скромного жилища. Его худощавое изможденное лицо показалось в свете огня зажигалки. Струйка белесой ленты от сгорающего табака спокойно утекала в ночь. «Необычайно тихая погода для февраля» – отметил для себя Куркин, не забывая о самоубийстве. Ему показалось, что от нервной ситуации лоб покрылся испариной. Где-то далеко завыл волк. Вой прозвучал призывом посмотреть над собой. Каждый раз это исполнялось любым слышащим. Офицер ещё не устал смотреть на исколотое точками света небо. Вой волков на Луну это миф, но для человека это всегда напоминание о какой-то истине, таящейся за тёмным рваным покрывалом неба. Порой Куркин почти ловил её, ему казалось, что вот-вот и он её поймет – без сформулированных мыслей в череде букв. Просто поймет. В этот момент волчий вой всегда окончательно затихал, Ахиллес снова не догнал черепаху под далёкий космический хохот Зенона.

Под давлением загадочной силы зимнего леса Куркин иногда чувствовал себя мельчайшей частичкой какой-то системы полностью чужеродной природе. Этого не выдерживали многие. Бесконечная тишина зимнего леса, его отсутствие зрительных границ, понимание, что ближайшая цивилизация за много километров всегда пробуждала в душах военнослужащих Лавкрафтовское безумие несуществующих иррациональных страхов. Конечно, лишь тех, кому было дело до чего-то там в прошлой жизни, к которой не вернуться и через два года. Солдат возвращается не в тот же город, да и он уже совсем не тот, что раньше. Мозг шевелился, пытаясь припомнить, сколько людей погибло на службе в этом забытом президентом месте. Когда в 21-ом веке новости доходят лишь приказами и редкими звонками, то стоит задуматься о целесообразности пребывания на дальнем севере. Самая первая смерть была от дефицита. Один из рядовых ходил в двух левых сапогах, затем последовала гангрена и смерть. В тот раз прапорщика, заведующего складом, куда-то проводили, по слухам, люди из столицы. В другой раз унылая история о двух ребятах, промышлявших между собой однополую принудительную любовь. Одного привело это к тюрьме, другого к петле. Над дальнейшими смертями расхотелось думать. Сигарета закончилась.

Куркин вошёл в дом, повалился в тёплую кровать и тут же проснулся от звонка будильника. Ещё темно. Зимой на севере большую часть времени сумрак и остаётся молиться надёжности часов. Офицер побрился, привёл себя в порядок и пошёл раздавать команды своим подчиненным. Вскоре родственники самоубийцы были оповещены, начальство выехало раздавать подзатыльники за недосмотр.

– Рядовой Прошин, – спросил Куркин одного из вчерашних свидетелей, – знаешь, почему он это сделал?

– Никак нет, товарищ майор! – звонко выкрикнул солдат.

Офицеру не оставалось ничего кроме тоскливого вздоха перед одухотворенным лицом военнослужащего.

Отчужденность от всего мирского, аскетичность, философское мироощущение бытия – всё это было воспитано в капитане оторванностью от информационного хаоса мира, уже не ощущаемого в окружении экосистемы, работавшей по законам, развивающихся уже тысячи лет. Похрюкивание кабанихи и её детёнышей, шорох лисицы, встревоживший зайца, безумный взгляд волка. Это было до того, как здесь построили военную часть и будет после её логичного упразднения. Сама природа только подстегивала к размышлениям о целесообразности человеческого пребывания здесь. Первое время Куркин не обращал внимания на природу. Снежный лес является лишь лесом в снегу – площадкой для планирования и тренировкой солдат, но на какой-то год он вдруг заметил, как красиво покачиваются деревья и его мозг родил мысль: «За забором каждое дерево покачивается одиноко, сколь бы не был бесконечен лес». В этот момент его взгляд на мир изменился – он обесценил прошлого себя и стал заниматься службой не так заинтересованно как раньше. Большое количество времени он стал посвящать «философскому мироощущению» окружающего мира. Для капитана это было такое чувство внутри, когда вот-вот получишь ответ на самый важный вопрос, который на самом деле даже нельзя сформулировать.

Куркин пытался проследить взаимосвязь между военнослужащими и их отношениями друг с другом, но психологические задачки ежегодных рядовых перестали быть понятными для него. Он видел одинаково унылые лица, сожалеющие о службе здесь. Жребий судьбы не дал им Краснодара или Дальнего Востока. Он выдал только отмороженные пальцы и наскучившие через неделю диалоги. Когда до людей перестают доходить новости, то единственным источником общего развлечения, безусловно, становятся сплетни и фантазии. Оба этих прожигания времени зависят только от способности говорящих воображать. Одна мечта о женщине перевоплощается в индивидуальные образы в голове каждого служащего. Куркин легко замечал очередного рядового, изрядно замечтавшегося на посту, о расцелованной им женщине в будущем или недоцелованной в прошлом. И в эти моменты чувство отчужденности от своих подчиненных ощущалось наиболее остро. Его высокие мысли были заняты постижением чего-то более важного. Капитану было жаль всех этих истекающих половой истомой молодых людей.

– Громыко, скажи мне, отчего он прыгнул на забор, – твёрдо потребовал Куркин.

Солдат обернулся, усиленно скрывая появившуюся слабость в ногах, и по истечению некоторой задумчивости ответил:

– Он днём по телефону говорил, может быть, оттуда поступила какая-то убийственная новость.

Куркина разозлил цинизм Громыко, в нём он узнал свои чувства, железно скованные волей опыта на военной службе. Далекие ощущения, нокаутирующие в дрязги мирского быта.

– Два наряда вне очереди, – с презрением выдавил Куркин и под восклицательные вопросы Громыко удалился рассматривать труп.

Сперва сгоревшее, потом закоченевшее, покрывшееся небольшой ледяной коркой «нечто» бывшее человеком со своими мыслями, чувствами и желаниями лежало на манер индейских мумий. Куркин вспомнил о культуре Чинчорро и вздрогнул от осознания противоестественности. Они поедали мягкие плоти «уснувших и никак не просыпающихся» и носили с собой остальное, вдруг те проснутся? Куркин потрогал мертвеца. Тактильные ощущения передали некоторую фактурность остатков, будто застывшая драпировка, – это вызвало мурашки и позывы рвоты. Мёртвого солдата ещё потаскают, родители ещё надеются, что их сын «проснётся». Мозг не выдержал мирских чувств суеты первой любви, столь трагичной в своих перипетиях. Офицер справился с неприятным ощущением и перед уходом покрыл самостоятельно умерщвленного тканью.

Самоубийцы всегда вызывали у Куркина двойственность чувств. С одной стороны некоторую долю трепета от смелости человека, преодолевшего мнимую бесконечность человеческой жизни, с другой стороны отвращение какому-то преступлению против собственного рождения, оскорбление матерей, отцов и далее вверх по генеалогическому древу. Ради чего всё то, что произошло? В виде бесславного конца? Как человек решается на это? Поддаваясь чувствам или сознательно и хладнокровно, с уверенностью дёргая ручку двери в мир иной?

Куркин скрипел снегом вдоль стены, за углом он услышал оживленный диалог и прислушался.

– Помнишь, мы ели кабана жареного? Он налетел на забор и испекся в секунды. Вот, то же самое и произошло. Разве что мы его не ели.

– А чего он убился-то?

– Да говорят, девушка с ним рассталась. Поставила перед фактом по телефону и бросила трубку. Похоже, весь день планы вынашивал. Видел её фотки? Вообще бомба! Я бы после такого тоже покончил с собой.

Офицер вышел из-за угла и разговор умолк.

Даже Куркин видел эти фотографии. Высокая девушка, сочные подчеркнутые одеждой формы. Джинсы почти лопались на ней, желая явить миру красоту цветущего молодостью тела. Одна мысль о ней возбуждала тех, кто видел эту молочную внешность, практически выплёскивающуюся из кастрюли одежд. А тот, кто не видел – фантазировал по рассказам о её внешности. Каждый в тайне завидовал самоубийце и желал обладать его возлюбленной, будто больше в мире не было их собственных девушек и жён. Кто-то из зависти пригрозил самоубийце тем, что она его не дождется. Фатальная ошибка привела этого человека к двум неделям санчасти. В Куркине не пробуждалось таких ощущений. Он безразлично рассматривал девушку, похожую на его дочь и бывшую жену, затем тяжело вздыхал, выслушивая в стороне сексуальные фантазии солдат о какой-то абстрактной особи женского пола, к которой всегда хотелось привязать образ девушки с фотографии.

После смерти паренька солдаты мечтали отправиться в его родной город и познакомиться с его бывшей. Наперебой выдумывались различные способы познакомиться, разного уровня отвратительности свидания, полные банальных клише или мерзкого пафоса. Кто-то хотел остаться типичным в своёй аутентичной сухости чувств. Никто не думал, что стыдливая роковая вещь в виде любви убила парня, желавшего осознавать лишь обладание великолепной женской плотью. Только вдали от неё он понял, что никогда по-настоящему ею не обладал, да и никогда теперь не будет. Из зависти никто не смог сказать ему важные слова, столь необходимые в такие моменты. Эгоистичным злорадством и массивностью отчужденного леса рассудок человека оказался окончательно разбитым, вслед за метафорическим сердцем.

Куркин шёл к дневальному, ещё размышляя о дальнейших действиях.

– Как звали-то его девушку? – спросил он рядового.

– Надя, товарищ Капитан! – звонко ответили офицеру.

Язык запутался во рту, мысли в мозгах никак не могли вылезти из болотообразного замешательства. Повисла тишина. Куркин отвернулся и ушёл, зацикленный в своих мыслях. Его дочь действительно стала косвенной убийцей, но часть её красоты, сумевшей свести с ума паренька, принадлежит ему самому, а значит он не только породил косвенного убийцу, он еще и сам является им. В общем-то всё сводилось к его предкам, где первым убийцей мог действительно оказаться Каин. Куркин всю жизнь учил убивать «чужих». Тех, кто собирался нарушить целостность государства, но вот пришёл момент, где Куркин вставил нож в спину своим товарищам, чего нельзя было простить человеку с раздутой за весь человеческий род совестью. Офицерская честь омрачена предательством. Начальство едет решать эту проблему самоубийцы. И он знал, к какому решению придёт руководство. Проблема заключается в нём, в лесе, в дальности цивилизации, в настрое всей части. Иными словами «нерентабельности». Не могли «сверху» терпеть столько суицидов, сколько происходило здесь. Куркин чувствовал, что не сможет справиться с возвращением к цивилизации и её столь трепетным отношением к мелочам СМИ, политическим дрязгам и незначительным преследованием новых свершений массовой культуры. Вот сейчас, когда он почти достиг ответа на не заданный вопрос. Капитан знал, что нужно делать дальше. То, к чему, казалось, он всегда был близок, но всегда мешала какая-то малая часть обязательств, превращавшая его жизнь в бесконечное достижение к неуловимому замыслу. В моменты поглощения всего внимания небом, он каждый раз был крайне близок к достижению того, к чему он иррационально стремился, но нечто ниспровергало его в самый последний момент. Непреодолимый путь к постижению истины вдруг показался капитану столь смехотворным на фоне очевидных возможностей избежать сложностей тернистого пути. Небольшое ответвление с основной тропы к финальной цели вдруг стало самым очевидным решением. Куркин вошёл в своё жилище, достал из сейфа автомат, переключил его в режим очереди. В голове пронеслись мысли о последних словах, но их не последовало. Лишь ощущение грядущего умиротворения. Будто за следующей дверью в коридоре наконец-то можно будет дышать во все лёгкие. Выдох как перед стопкой водки. Дуло калашникова оказывается во рту Куркина и тот уходит вслед за пареньком, оставляя за собой несколько кровавых пятен на стене.

Ставьте лайки, подписывайтесь, делитесь с друзьями.

Всякие ссылки для этого непотребства:

https://t.me/eshafo

https://vk.com/eshafo