По ночам город погружался в темноту – светомаскировка

09.04.2018

Перед войной папа брал меня на учебные стрельбы. За городом был пустырь. Это место почему-то называлось Качугуры. Там был устроен тир и осоавиахимовцы (общество содействия авиации и химзащиты) должны были обучаться стрельбе из боевого оружия – винтовок образца 1891/30 года (винтовок Мосина).

Как только началась война, был приказ, обязывающий сдать все радиоприёмники. Не помню, был ли у нас приёмник, но почему-то помню, что когда мы с мамой пришли в клуб, я увидел какую-то темную комнату, в которой были свалены в кучу радиоприемники. Мама училась на срочных курсах медсестер.

23 июня 1941 года меня должны были отвезти в больницу, чтобы удалять гланды. Соблазняли, что после операции я смогу есть много мороженого. 22 июня мы собирались идти в цирк, но это утро стало переломным в нашей жизни.

Война разрушила все планы. Завод перешел на 12-ти часовой график работы. Папа и мама уходили рано утром на работу, а возвращались поздно вечером. Мама оставляла мне обед и ещё вкладывала в сумку противогаза бутерброды. При объявлении воздушной тревоги я хватал сумку с противогазом и бежал вместе со всеми в бомбоубежище – погреба расположенные за домами на противоположной стороне улицы. Все вещи из погребов были выброшены на улицу, а внутри сделали нары.

Конечно, это убежище могло защитить только от осколков снарядов наших зенитных пушек, которые были установлены на полуторки (полуторатонный грузовик ГАЗ-ММ) и разъезжали по нашей улице. Зенитчицы, молодые девчата, постреливали из этих пушечек, но мы ни разу не видели сбитый самолет, а осколки от снарядов, еще тепленькие, подбирали. Однажды мы играли в цурки и вдруг на бреющем полете (нам, от страха, показалось, что он летел над нашими головами) пролетел немецкий самолет, а со стены дома на нас посыпались осколки штукатурки. На стене осталось несколько следов от пуль.

По ночам город погружался в темноту – светомаскировка. Окна были заклеены крест-накрест полосками бумаги, чтобы при взрыве от ударной волны не разлетались на мелкие осколки. Однажды поздно вечером мы возвращались из Днепропетровска в полной темноте и вот, когда трамвай проехал мост, вдруг в стороне мы увидели костер. Искры от костра поднимались вверх. Не знаю, то ли играла музыка, или по ассоциации, но мне кажется, я слышал в это время модный тогда романс: «Мой костер в тумане светит, искры гаснут на лету…». У меня перед глазами и сейчас виден этот догорающий костер на фоне черного Днепра.

Когда мы ложились спать, то одежду и противогаз укладывали рядом. Каждую ночь объявлялись воздушные тревоги. Однажды ночью, когда завыли сирены воздушной тревоги я спросонья надел брюки, а курточку не мог найти. Уже начали стрелять пушки, строчить пулеметы. Искать было некогда, папа меня потянул, и мы бросились бежать в бомбоубежище. Мне что-то мешало бежать, и я упал. Папа подхватил меня на руки и тут я увидел в небе пересекающиеся лучи прожекторов, опускающиеся медленно на парашютах осветительные ракеты, сброшенные немцами, и цепочки трассирующих пуль, летящих куда-то вверх.

Когда мы спустились в бомбоубежище, папа посадил меня на нары. Помещение освещалось несколькими слабенькими синими лампами. Я стал ощупывать свои ноги и обнаружил, что вместо брюк, я вставил ноги в рукава своей курточки. Она и мешала мне бежать. Я рассмеялся. Маму, папу и всех окружающих мой смех напугал. Потом мама мне говорила, что они подумали, что со мной что-то случилось нехорошее: смех в такое время. Но я показал им на свою курточку, которую искал дома и не мог найти.

Война приближалась к Днепропетровску, всё чаще объявлялись воздушные тревоги..."

Вспоминал Александр Нотик.