30 часов в неделю

В самом конце педсовета коллеги дружно набросились на Андрюшку Нея из девятого "Б". Дерзит, хамит, много на себя берет. Да и учится... от случая к случаю. Особенно негодовала молоденькая биологичка Маргарита Владимировна: "Совсем меня не уважает и нагло ржет на уроках. Как конь ржет, товарищи!"

Текст: Павел Васильев, коллаж Олега Бородина

Марго — так ее потихоньку звали в школе и учителя, и ученики — призвала к единству коллектива в борьбе с Неем: "Чтобы мы все, как один, тогда он быстро успокоится и уймется..." Коллектив привычно не возражал.

Только завуч по воспитательной работе почему-то заметила:

— Вы бы, Маргарита Владимировна, обратили внимание на стенды в вашем классе. Висят криво, того и гляди грохнутся. К тому же... Когда вы их в последний раз обновляли? О ноябрьском Пленуме партии у вас ничего нет. Расписание субботников болтается с прошлого года. А ведь вы — классный руководитель... И так запускаете наглядное оформление. Нехорошо, знаете ли... Скоро родительское собрание по итогам четверти. Придут мамы и папы, дедушки и бабушки, послушают, помотают головами по сторонам. Думаете, не заметят уровень оформления класса? Еще как заметят, будьте спокойны. Родители, к общему сведению, все и всегда замечают, это я вам говорю как педагог со стажем.

На этой тираде педсовет закончился.

На ступеньках я угостил Марго сигаретой и мягко сказал:

— Ты бы попросила Нея... Он тебе и стенды новые нарисует, и повесит их на отлично. Закрепит на дюбелях. Он ведь рукастый парень и со вкусом.

— Ах так... Ты еще издеваешься? Чтобы я просила?! — Учительница биологии бросила сигарету на асфальт и припустила к школьным воротам. Окурок, испачканный красной помадой, догорал у моих ног.

Ней был у нас оформителем школьного театра. Театром этим руководил я. Ней умел все. Ему надо было только правильно поставить задачу. Способы ее выполнения он придумывал буквально на лету.

Если нужен был каскад лампочек, загорающихся и гаснущих постепенно в такт музыке — это к Нею. Если не хватало мебели на сцене, а изображался на сцене маленький американский бар — тоже к нему.

— Где взять барную стойку?

— Сделаем.

— А стулья? Столики?

— Возьмем в кафе у метро, есть знакомый... Конечно, за так... После спектакля вернем. Три столика, семь стульев? Хорошо.

Запись водопада? И это не было для Андрюшки проблемой. Водопад так водопад. Ней умел все, и на репетициях наших с ним заминок не возникало.

Еще он мог дать толковый совет по части костюмов. Его мама работала в женском ателье.

У премьерной афиши с утра собиралась толпа. Афиша висела на стене, в вестибюле, как раз напротив школьной раздевалки. Мимо не пройдешь. Афишу эту придумывал и исполнял Ней. Набросков не показывал. Цветовую гамму и композицию — тем более. Это всегда был сюрприз.

Накануне спектакля афиша волновала не только зрителей, но и самих актеров. Волновала и бодрила! Афиша была символом праздника и итогом нашего трехмесячного труда.

Начало в 17.00.

Сегодня!

— С премьерой?!

— С премьерой!

Как и где он навострился изготавливать программки к спектаклю, не знал даже я.

Вдруг появились небольшие программки, почти как в настоящем театре, и надо было лишь попросить двух-трех малышей, чтобы они раздавали их у входа в зрительный зал.

Театр школы №... представляет... Название... Действующие лица и исполнители... Слева направо... Режиссер... Автор пьесы... И в самом низу меленько — техническая поддержка и оформление спектакля — А. Ней.

Малыши взялись за дело с восторгом! Программки разошлись в пять минут! Директрисе школы программки, правда, не хватило. Поздновато пришла. Никто не виноват.

Что мы ставили в школе в те разухабистые, обманчивые, загадочные, лживые, обещающие, перестроечные годы?

Историю Галилея.

Наш Галилей был молодым и пошел на договор с инквизицией лишь потому, что дома ждала единственная, та самая, без которой лучше не жить. Галилей предпочел любовь истине. Он отрекся от истины во славу любви. Текст пьесы мы сделали сообща, каждый актер писал свою роль сам, а вот музыкальные партии разработал и, главное, обеспечил на должном уровне Андрюшка Ней.

Звучало не хуже, чем в Ленкоме, дорогие друзья! Привет, Тиль и прочие донны Анны... Районные хулиганы и те притихли на прочувствованных соло и после долго жали руки актерам. Аншлаг!

Затем мы поставили Агату Кристи. Агату Кристи в СССР еще не печатали массовыми тиражами. Никто не знал, чем кончится "Мышеловка", ни один человек в зале!

У нас она заканчивалась тихой мелодией "Битлз", медленным танцем всей труппы.

Тут уже — не будем стесняться — успех перерос в триумф. Ребята и девчонки, последние особенно, оказались и талантливы, и непосредственны, и красивы. Я и друзей пригласил на Агату. И жену с дочкой. Хвалили.

Кто не знает о роли света и звука при постановке детектива? У нас звук и свет получились на высшем уровне. Никто не увидел крадущегося убийцы... Зато шаги его гулко неслись до самой галерки. Жуть.

На премьеру лирического спектакля по американским новеллам в нашу школу нагрянуло телевидение! Никто его не ждал, не приглашал, никто в нем не нуждался.

Нам вполне хватало микрорайона, двух премьер в год, вечерних неспешных репетиций... Разговоров за жизнь. Крепкого черного чая с кексом из местной "Кулинарии". За внешней славой мы не гнались. Нам хватало успеха дома. То есть в родной школе.

Телевизионные дяденьки оказались несколько пьяны. И нахальны. Где, мол, тут розетки? А сортир где? Какое напряжение? Вот этот ряд надо срочно убрать, мешает... Когда начало? Сюжет идет прямо в эфир. У нас семнадцать мгновений весны на все про все, не больше. Кабель давай, тяни!

Короче, мы их турнули из зала в пять минут. Они были поражены: "Мы же вам рекламу делаем! Обалдели?!" Но нам тогда было плевать на рекламу! Как передать атмосферу любви со сцены в зал? На сцене люди просто сидят и разговаривают. Движения мало. Короткие случайные встречи... Постановка камерная... Именно для этого спектакля брали мы напрокат и совершенно бесплатно столы и стульчики в кафе у метро. А уж барная стойка... Сияла серебром.

На одной из репетиций говорили о будущем.

Ней сказал:

— Я бы хотел иметь собственную мастерскую. Такая мечта. Чинить там машины. Хорошо зарабатывать. А в отпуск поехать в Шотландию. Мама говорила, наши предки прибыли в Россию из Шотландии, еще в семнадцатом веке. Или в восемнадцатом. Я точно не запомнил. Надо глянуть, как там, в Шотландии? Но главное, чтобы здесь, дома, никто в мои дела не лез, не командовал, чтобы я сам себе — начальник. Я уже даже копить начал на мастерскую. Первоначальный капитал. Как у Карла Маркса сказано. Что вы думаете об этом, Пал Саныч? Выйдет у меня?

Кстати сказать, актерам и актрисам нашего школьного театра середины восьмидесятых годов больше нравился вовсе не Цой, а Бутусов, не "Кино", а "Наутилус Помпилиус". И я был вполне солидарен с ними.

Платили мне за театр — 10 рублей в месяц. Такова общемосковская ставка за любой школьный кружок. 10 рублей. И за факультатив, который я тоже вел — те же 10 рублей. Но самое поразительное, что и за классное руководство ставка была — коронные 10 рублей.

Каждый знает, что труднее классного ничего в школе нет. И вот такие расценки... В начале девяностых классное руководство, кажется, стало оцениваться в 30 рублей. Но я в эту пору уже ушел из школы.

А вот часов у меня — ровно 30 в неделю. Каждый день по шесть уроков. В четверг — методический, свободный, по сути, выходной день. Зато по субботам школы везде и всюду работали. Шестидневка!

За месяц я зарабатывал рублей 220, 200 "чистыми" у меня всегда выходило. Поди плохо...

Я преподавал историю и обществоведение в старших классах. И жалел, что не имею права преподавать литературу. Чем глубже накатывала перестройка, тем сильнее тянуло к литературе. Но диплом обязывал преподавать именно историю и обществоведение. Плюс "государство и право".

И еще была у меня мятая и суровая справочка. Она позволяла лейтенанту запаса и выпускнику военной кафедры МГПИ имени Ленина преподавать в общеобразовательной школе начальную военную подготовку. И однажды я взял да и воспользовался этой дурацкой справкой. И на целый учебный год стал себе вдруг военруком.

Вот как это случилось.

Первый год учительства после окончания исторического факультета оказался самым сложным. Ничего удивительного! На истфаке с любым заслуженным профессором ты разговаривал на равных. Уважительно и серьезно. Атмосфера — самая демократичная.

Администрация школы смотрела на равенство, демократию очень косо. Почти как Ленин на буржуазию. Мне тут же попытались навязать классное руководство в седьмом "А".

Я возразил. Сослался на неопытность. На то, что в школе-новостройке, работающей первый год, я — единственный историк и на мне все классы, с четвертого по десятый. Сколько подготовки к урокам! Лучше меньше, да лучше, процитировал я вождя!

— Лучше сразу и гуще! — ответила мне директриса.

И мне этот ответ как-то не понравился. Даже не сам ответ, а предложенный уровень полемики.

От классного руководства я отказался наотрез. И, конечно, попал на карандаш.

Тут умер Леонид Ильич Брежнев. Генеральным секретарем стал Юрий Владимирович Андропов. А я не спешил вступать в партию...

— Историк не имеет права быть беспартийным. Тем более в наше тревожное время, — заявила мне как-то завуч Вера Ивановна, преподаватель физики.

Я промолчал. Я боялся физики с самого детства. Так и не понял, как образуется электрический ток. И до сих пор не понимаю.

Затем меня обвинили в том, что я уделяю слишком много внимания махновщине. Целых полчаса рассказывал о Несторе Ивановиче! А этого нет в школьной программе!

Затем директриса посетила мой урок о Петре. На разборе заметила:

— Вы уверены, что при Петре Первом были мануфактуры? Я думаю, тогда преобладало натуральное хозяйство и ни о каком всероссийском рынке и речи пока быть не может.

И вот тут я не выдержал. Я дождался конца учебного года и перевелся в военруки. Уволить меня, как молодого специалиста, в течение трех лет не имели права. Уволиться по собственному желанию права не имел уже я. Для молодого специалиста путь был один — перевод в другую школу. Закон есть закон.

Зато новая школа была в самом центре. Внутри бульварного кольца.

Я наивно полагал, что при четырех уроках в неделю буду свободным и счастливым человеком. Уж как-нибудь справлюсь со сборкой и разборкой АКМ, строевой подготовкой и действиями личного состава после применения противником ядерного оружия. Все сидят в противогазах и никаких псевдоисторических дискуссий! Хорошо.

Не тут-то было.

Вначале мне предложили стать материально ответственным лицом. Предложили строго. Принять немедленно на хранение то, что осталось от прошлого военрука. А от него мало что осталось. Ведомость на 73 единицы хранения, которую я должен был подписать, никак не совпадала с имеющимися в сейфе предметами. Там и АКМ-то никакого не было! И ВПХР не было! И учебной гранаты РГД-5 (муляж) тоже не нашлось. И много чего еще...

Ведомость я подписывать отказался. Не хотел материально отвечать за то, чего нет. И сразу стал личным врагом директора, двух завучей и районного методиста НВП отставного подполковника Петра Петровича. Лишь капитан из местного райвоенкомата относился ко мне участливо. Однажды посоветовал:

— Тут на углу, в местном сельпо, краснодарский чай выбросили. Хороший, я покупал. Иди возьми, пока я этим старперам лекцию о международном положении зачту. Хрен тебе, историку, мои лекции слушать?

В нашей школе не было комнаты оружия. Что логично, ведь и учебного оружия в ней тоже не было. Мне предложили поправить это дело. Найти рабочих. Составить план постройки. Уточнить смету. Провести сигнализацию. Обеспечить проверку построенной комнаты всеми инстанциями вплоть до районного архитектора. И затем получить оружие, включив таким образом школу в разряд успешных по важной линии НВП.

Стоит ли говорить, как я не спешил с этим делом? К тому времени я уже понял, как скучаю по урокам истории, как не хочу быть военруком, как сложно мне с администрацией и как легко с детьми.

С ребятами из десятого класса курс НВП мы прошли неплохо, ездили в воинскую часть на учебные стрельбы, маршировали в школьном дворе, разбирали и собирали АКМ, который я одолжил на недельку у военрука школы из Вадковского переулка. Особенно удался норматив "по нахождению взвода в противогазе". Юноши сидели в противогазе 45 минут, девушки — 30. Строго по программе начальной военной подготовки. Никто и не пикнул...

К июню, когда комнатка оружия в подвале была достроена и оставалась еще одна, самая последняя разрешительная подпись, я получил учебное оружие, завез его "временно" методисту Петру Петровичу и ушел в отпуск. И принялся срочно искать новую школу, где нужен учитель истории. И нашел ее с помощью старых друзей по истфаку.

Директриса этой школы мне сразу понравилась. Она не задала мне обязательного вопроса:

— Как же вы будете ездить к нам с юго-востока на северо-запад?

Этот географический вопрос я уже слышал не раз.

Она сказала:

— У нас три восьмых, два девятых и два десятых класса. Учитель был, и хороший, но ушел в КГБ. Справитесь? На среднюю школу историк у нас имеется.

— Справлюсь, — сказал я и немедленно получил на руки запрос о переводе из военруков в историки.

— И в трудовой лагерь с детьми летом поедете?

— Поеду.

Как жаль, что эту замечательную директрису родина вскоре направила в одну из дружественных стран Африки. Поднимать тамошнее образование на должный уровень. Плюс учить наших посольских и околопосольских детишек.

В этой же московской, ею созданной школе я проработал долгие и счастливые пять лет. Преподавал историю в старших классах, с факультативом, театром, походами, стенгазетой, рок-вечерами, субботниками, футболом — всем тем свободным творчеством, что может выдать учитель, если ему не мешать.

У меня было 30 часов еженедельно, и домой я частенько возвращался поздно вечером, после театральных репетиций. Мне не было скучно и хотелось придумывать для ребят что-то новое, необычное, живое. Мне тогда не было и тридцати, важное обстоятельство.

...Вспоминать теперь о той жизни — и весело, и больно.

Вот рассказали недавно, что удачливый бизнесмен и мечтатель, бывший оформитель нашего школьного театра, мастер на все руки Андрюшка Ней разбился насмерть в конце девяностых, разрезая на японском мотоцикле ночную красотку — Москву.