Крым Крымыч. Балаклава

Сева и Клава. Он — внушительный, крепкий, строгого нрава. Она — крохотная, таинственная, чуть отрешенная от мирской суеты. Они давно вместе. А последние шесть десятков лет — так вообще связаны официальными узами. Балаклава — часть Севастополя. И этому союзу нисколько не мешает то, что он, Сева, моложе избранницы по меньшей мере на 2 тысячи лет.

Текст: Михаил Быков, фото: Александр Бурый

Тут, конечно, можно спорить. Рядом с нынешним Севастополем люди селились задолго до Рождества Христова. Один Херсонес чего стоит. Однако ж к тому моменту, когда в конце XVIII века в Ахтиарской бухте русские решились заложить город-порт, эти места без малого триста лет были почти пустынны. Сказались посещения ордынцев и османов.

А вот в Балаклавской бухте на протяжении последних 25 веков человек присутствовал постоянно. Сюмболон — Ямболи — Чембало — Балик Ява — Балаклава... Последнее название было в ходу незадолго до того времени, когда Крым стал частью Российской империи. Первое фигурирует еще в трудах древнегреческих и древнеримских историков. Да что там историки! Великий Гомер упомянул это место в "Одиссее", как бухту лестригонов — племени страшных людоедов, разбивших 11 из 12 кораблей царя Итаки. Так и написал в десятой песне от имени Одиссея о знакомстве эллинов с местным вождем: "Тотчас схватив одного из товарищей, им пообедал". Впрочем, есть мнение, что пообедали экипажами греческого царя каннибалы в другом месте — где-то на Сицилии. Но дыма без огня, как известно, не бывает.

По пути в Балаклавскую бухту. Первый дом слева — остатки дачи графа Моти Апраксина
По пути в Балаклавскую бухту. Первый дом слева — остатки дачи графа Моти Апраксина

...Серые скалы и густые предгорные леса Южного берега Крыма исчезают с глаз одномоментно. Только-только были вокруг, нависая над морем, — и вдруг вместо них гряды невысоких холмов песочно-пасмурного цвета, поросшие кое-где невысокими деревцами и кустарником. Точь-в-точь современные метросексуалы, уже не бритые, но еще не бородатые. Не в обиду последним будет сказано.

Мужественность холмам к лицу. Сдвинув плечи вокруг петляющей узкой и разбитой дороги, они по-прежнему охраняют выходы к морю, по-прежнему хладнокровно наблюдают за всяким, сунувшим нос в эти потаенные места. Понять, где начинается Балаклава, трудно. Белесые заборы и стены невнятных строений из инкерманского известняка, редкие люди на обочинах в воскресное утро — и на тебе: прямо перед глазами клотики яхт и сейнеров, ошвартованных по берегам узкой и извилистой бухты, мрачные пирсы, битая-перебитая ветрами набережная. Очень рабочая, без всяких тебе там ялтинских пальмочек и лавочек. Без макияжа, короче. Вдоль причальной стенки, ведущей к главной достопримечательности Балаклавы — скрытой в скале бывшей базе подводных лодок, — равнодушные рыбаки из местных уже забросили удочки и с присущей только рыбакам исключительной доброжелательностью провожают нас глазами. Волны нет и в помине. Даже не верится, что в Форосе, где Черное море — открытое, вот уже который день маренговые валы упорно долбят о прибрежные валуны, разлетаясь пенными крупными брызгами.

Вход на "Объект 825 ГТС", подземную базу подводных лодок Черноморского флота
Вход на "Объект 825 ГТС", подземную базу подводных лодок Черноморского флота

Что-что, а тайны в Советском Союзе хранить умели. Сколько раз бывал в Севастополе, а интересоваться Балаклавой вживую — в голову не приходило. Она вроде и была в каких-то 15 километрах от Севы, но в то же самое время ее и не было. Ну, то есть — вообще не было в настоящем времени. В прошлом времени — да, имелась. В частности, во время Восточной войны, когда городок оккупировали британские и французские войска вкупе с военной силой могучего Сардинского королевства. Об этом можно было прочитать в книжках. Равно как и о знаменитой Балаклавской битве, случившейся 25 октября 1854 года, когда в конной атаке погибла английская элитная бригада легкой кавалерии лорда Кардигана. Во время Великой Отечественной — Клава тоже присутствовала в куцых абзацах мемуаров и учебников. О городе можно было прочитать у Куприна и Горького, Паустовского. Опять-таки Гомер... Но так чтоб посетить!..

Даже закрытый одно время для праздных гостей Севастополь мог показаться самым открытым городом в мире по сравнению с Балаклавой, превращенной в сверхсекретную зону в конце 50-х годов ХХ века. Причиной тому — та самая база подводного флота. Точнее — подземный завод в скале, предназначенный для ремонта подводных лодок Черноморского флота. И вот в наши дни — это вполне доступный музей. Хотя и с особенными правилами посещения. Например, частным образом по билетикам туда не попасть. Только в составе экскурсионной группы и с компетентным сопровождающим военно-морского вида. Внутри многокилометровых тоннелей и шхер расслабиться тоже не дадут. Отстанешь на пару-тройку десятков метров — зычным голосом с командными нотками присоединят к брошенному на минутку коллективу. Фотографировать, правда, можно. Секретов уже не осталось.

Рукотворные катакомбы под Балаклавой
Рукотворные катакомбы под Балаклавой

СЕКРЕТНЫЙ ОБЪЕКТ

"Объект 825 ГТС" начали строить тут в 1957 году. Завершили — через четыре года. В том же, 57-м Балаклаву лишили городского статуса и превратили в "закрытую территорию". Заставшие то время местные жители рассказывают, что чужому попасть сюда было невозможно, но и своему выехать — чрезвычайно сложно. Несколько КПП, специальные документы, личный досмотр. Даже в паспортах ставили фальшивые адреса прописки, а с работников базы брали подписку о неразглашении места работы и занимаемой должности. Даже — родственникам.

База, видать, того стоила. Несколько километров тоннелей, пробитых в скалах на западной стороне бухты, ремонтные цеха с автономной системой обеспечения, каналы восьмиметровой глубины, вмещающие семь подводных лодок. Подземная, точнее, внутрискальная база могла вместить 3 тысячи человек и работать в течение нескольких месяцев без всякой помощи внешнего мира. Особенность базы заключалась в том, что в случае ядерной войны она превращалась в гигантское бомбоубежище. Если верить расчетам, выдержала бы прямое попадание атомной бомбы до 100 килотонн.

Подземный канал, вмещающий семь подводных лодок
Подземный канал, вмещающий семь подводных лодок

Не верить расчетам трудно. Проходишь между створов метровой толщины ворот, в нескольких местах рассекающих основной тоннель, — и веришь! А заодно диву даешься — как много может человек, если ему что-то действительно нужно. И как много он умеет. Наверное, горный инженер способен представить и даже объяснить, как все это проектировалось и строилось. Обывателю это не под силу. После первых двух-трех сотен метров путешествия по рукотворному подземелью начинаешь ловить себя на невеселых мыслях о бренности сущего и тому подобном. И еще — на том соображении, что ты тут всего-то полчаса, а люди работали когда-то в этих стенах полновесные смены и каждый день, приходя на вахту, проскальзывали внутрь через калитки, вмонтированные в массивные ворота.

Нить Ариадны — в руке нашего гида. Левый рукав пиджака — пустой и спрятан в боковой карман. Звуки голоса гулко отскакивают от неровных тоннельных стен. Монотонная цепочка данных о глубинах, датах, километрах, киловаттах, высотах, объемах, сроках и числе душ человеческих... Кстати, о сроках и душах. Уже на поверхности другой живой источник поведал, что в создании подземного мира власть задействовала 20 тысяч заключенных. И куда они все потом делись, в Балаклаве не знают.

После часа пребывания в скальном плену тянет на волю. Тусклые лампы под высокими потолками, теплый недвижимый воздух, мрак воды в кажущемся бездонным канале, макеты подводных лодок и натуральные торпеды и мины на каждом шагу — все это уже не внове. Кажется, что ты тут очень давно и, хуже того, — навсегда.

Герметичные створы ворот, превращающих подземелье в антиядерное бомбоубежище
Герметичные створы ворот, превращающих подземелье в антиядерное бомбоубежище

ВДОЛЬ БЕРЕГОВ

На улице — свежо. У пирса пригорюнились несколько катеров. Сезон охоты на туристов почти закончен, и шансы выйти в море невелики. Молодой жизнерадостный шкипер с типичным для греческого поселения именем Иван и отлично поставленной речью увлекает на борт. Почти буквально. И мы не жалеем. Балаклавская бухта невелика. Образовавшаяся в скалах расщелина врезается в землю на полтора километра. В самом широком месте от берега до берега — метров 400, не больше. Глубины вполне приличные: от 5 до 35 метров. Особенность бухты в том, что она весьма извилиста. Ширина на входе — всего-то полста метров. С моря никакого входа, да и самой бухты не видать. Кажется, перед тобой сплошная гряда холмов, защищаемых прибрежными скалами. Убеждаемся в этом, едва катер выскакивает из гирла на открытую воду. Лестригоны хоть и людоеды, но смышленые были ребята. Знали, где селиться. Да и все остальные, облюбовавшие это место после, оказались не промах. Тавры, скифы, греки, римляне, генуэзцы, крымчаки, турки. Да и русские, появившиеся тут в конце XVIII века, оценили Балаклаву сразу. Как место, исключительно удобное для основания торгового порта.

Доброжелательные балаклавские рыбаки на промысле
Доброжелательные балаклавские рыбаки на промысле

Возвращаемся в бухту. Иван едва успевает знакомить с берегами. Он, урожденный балаклавец, красноречив и многословен. В силу возраста период абсолютной секретности, похоже, не застал. Но нет ничего сильнее генетической памяти. И теперь шкипер отыгрывается за старшие поколения. Проходим мимо бетонной арки в скале — отсюда из подземных доков возвращались в море отремонтированные подлодки. Но не войною единой...

Оказывается, после Крымской войны Балаклава превратилась в модный и престижный курорт. Построился здесь граф Матвей Апраксин, человек весьма близкий императору Николаю II. Государь называл его Мотей. Вот это место — на западном берегу неподалеку от арки. Дачами и домами обзавелись Муравьевы, князья Гагарины, Юсуповы, графы Нарышкины, некоторые крупные буржуа. Всего насчитывалось более сотни дач. Возникли гостиницы приличного класса с высокомерными названиями вроде "Гранд-отель" и "Россия", появилась грязелечебница, даже театр. В театре "Прогресс" выступали большие знаменитости, в частности Мариус Петипа. Некоторые здания сохранились. Например, кинотеатр "Монпепос", ныне — "Родина".

Да, русская Балаклава всегда была городом если не военным, то полувоенным. Впрочем, и ранее — тоже. Например, при генуэзцах здесь в крепости Чембало, остатки которой висят над бухтой с восточной стороны, находился постоянный гарнизон. В начале XVII века уже турецкий гарнизон едва отбился от напавших на город запорожских казаков. После того как в 1774 году Крым откололся от Блистательной Порты, встали на постой Ряжский пехотный и казачий майора Харитонова полки. Во время путешествия Екатерины II в Тавриду в 1787 году по приезде в Балаклаву царицу приветствовал женский отряд "амазонок", составленный из жен офицеров и нижних чинов, служивших в Балаклавском греческом батальоне. Дважды — в Восточную и Великую Отечественную — Балаклаву разрушали, а в первом случае разграбили до последнего табурета.

Шкипер Иван и его прогулочный катер
Шкипер Иван и его прогулочный катер

Вот и наш шкипер о том же: обидно, мол, все про войну да про войну. А мирной жизни в Балаклаве вроде как и не было. Будто не приезжали сюда великие писатели земли русской, начиная с Александра Грибоедова. Будто не пил вино с местными рыбаками в здешних тавернах Александр Куприн, мечтавший поселиться на берегах бухты, будто не здешние нравы переносил в свои полные морской романтики книги Александр Грин. Балаклава — это еще и Адам Мицкевич, Василий Жуковский, Лев Толстой, Александр Островский, Иван Бунин, Максим Горький, Константин Паустовский... Кто-то из великих тут останавливался на час-другой, кто-то жил месяцами. А еще здесь любили работать киношники. "Человек-амфибия" и "Пираты ХХ века", например, снимали в этой бухте. По крайней мере, по словам Ивана, Владимир Коренев в серебристой чешуе нырял в море со скалы, торчащей у входа в бухту. Газетчики 60-х перенесли действо в крымский Новый Свет. Опять-таки секретность.

Швартуемся. Рыбаки еще сидят на пирсе западной стороны. Рядом с жерлом "Объекта" — ресторан с приличествующим месту названием "Тортуга". Пиратов, правда, не видать. Но народ в тельняшках попадается. Кофе в "Тортуге" славный, куда лучше бахчисарайского. Да и вино отменное. Местное, из подвалов Инкермана. Не тот ли это сорт, что подвиг Куприна написать телеграмму в Петербург, в которой писатель сообщил Николаю II о том, что "Балаклава объявляет себя свободной республикой греческих рыбаков". Вместо царя ответил Петр Столыпин, дав прекрасный совет: "Когда пьешь — закусывай".

Вот он — православный мужской монастырь Святого Георгия Победоносца
Вот он — православный мужской монастырь Святого Георгия Победоносца

МЕЖДУ СЕВОЙ И КЛАВОЙ

Это название я запомнил с детства. Первый приезд в Севастополь. Белый город у синего моря, памятники, матросские ленточки, вареная, посыпанная солью лохматая кукуруза, серые точеные фигурки боевых кораблей на дальнем рейде. Ух! А вот купаться-то где? Бетонные плиты городского пляжа не вдохновляли, а потому приходилось мотаться на морском трамвайчике через Северную бухту и дальше берегом моря в пески Учкуевки. Хорошо, но далеко. На Херсонес? Тоже не ближний свет от центра города. Время от времени кто-то советовал: езжайте на Фиолент. На Яшмовый пляж. Там хорошо! Добрые знатоки из отдыхающих отговаривали. На мысе — скалы и волны, с ребенком опасно. Тогда на Фиолент мы так и не собрались.

Как говорится, прошли годы. Почти полвека. И вот они — скалы. И вот они — волны. И вот он — Фиолент! Все оказалось правдой. Но сначала, как обычно, была дорога.

У замкнутых какой-либо границей территорий, будь то поселок или санаторий, стадион или гарнизон, парк или садовое товарищество, есть одна общая черта: имеется парадный фасад и, скажем так, хоздвор. Если угодно, промзона. Всегда где-то там, у дальнего забора, — непорядок, неухоженность, хлам, дыра в этом самом заборе... Так выглядят подъездные пути к знаменитому мысу Фиолент. Севастополь всегда был городом-гарнизоном. И эта его часть сильно смахивает на задний двор. Едем мимо невразумительных строений диковатой южной архитектуры, мимо отстойников для военных грузовиков за сеткой-рабицей, мимо разношерстных мастерских и магазинчиков. Кое-где попадаются крыши весьма недешевых особняков, свидетельствующих о том, что бросовые земли заднего севастопольского двора уже не такие и бросовые. Но с романтикой, прямо скажу, не густо. Редкий случай, когда мой товарищ по скитаниям фотограф Александр Бурый держит аппарат не в руках, а на коленях. Ни к чему тут аппарат.

Скала Явления у мыса Фиолент
Скала Явления у мыса Фиолент

Прямо по курсу сквозь лобовое стекло проступило море. Серо-синяя лента ширится на глазах. Еще не видно, но уже кажется, что оно подступает к берегу где-то внизу, под нами, под колесами машины, подминающими остатки асфальта. Стоп, приехали. В том смысле, поясняет водитель, что дорога кончилась. Дальше — пешком. Впрочем, дальше — не так чтоб и далеко. До обрыва — сотня метров от силы. Уже слышно, как ругаются с камнями прибрежные волны. Слева и справа навалились на берег стройные скалы, и тоже слева, но чуть ниже матовым золотом поманил купол монастырского храма.

Нет у природы никаких задворок и промзон. У людей — есть. А у природы — нет. И мелкие камни, скатившиеся с утеса на узкую тропу, — вовсе не мусор. И кривой миндаль, уцепившийся корнями на старую стену, — вовсе не урод, а отважный красавец, влюбленный в жизнь.

Со стометровой высоты Яшмовый пляж — как на ладони. И сразу ясно, что севастопольские советники полувековой давности не обманывали. Здорово! И тогда, на заре советского застоя, пляж Фиолента был единственным достоинством этого места. Потому как не было еще пушкинской беседки на крутом утесе и уже не было поклонного креста на брошенной в море скале, как не было и древнего Георгиевского монастыря, превращенного в место дислокации какой-то воинской части. А теперь все это есть. И несколько человеческих точек на Яшмовом пляже, и парус небольшой яхты, бросившей якорь у берега, — самое неинтересное, что видит глаз. Хотя летом жизнь внизу протекает наверняка куда энергичнее.

К монастырю можно пройти двумя путями. Верхней дорогой мимо остатков воинской части, паломнического корпуса к главному входу. И — нижней тропой, упирающейся в крутые ступени каменной лестницы, опоясывающей глухую старую стену. Ее, судя по всему, предпочитают немногие. Среди немногих — мы и опытные монастырские коты, избегающие встреч с толпами паломников и туристов. А таковых с каждым годом все больше и больше. И нет тут никакого секрета. Севастопольский мужской монастырь Святого Георгия Победоносца — один из старейших на территории нынешней России. По преданию, его основали еще до Крещения Руси греческие моряки, выброшенные на крохотный прибрежный остров во время жуткого шторма у Фиолента. Было это в 891 году. На том же островке спасенные обрели икону Святого великомученика Георгия. Едва шторм утих, они перебрались на берег и основали обитель.

Скальная церковь Рождества Христова в монастыре Святого Георгия
Скальная церковь Рождества Христова в монастыре Святого Георгия

Так ли, по-другому ли, но известно, что с 1081 года монастырь управлялся херсонесскими епископами. Это уже не предание, а факт. Обитель пережила разорение Херсонеса литовским князем Ольгердом, католизацию Крыма генуэзцами, нашествие на полуостров турок-османов, власть крымско-татарских ханов. Поразительно, но турки называли это место Манастыр-Бурун. В переводе — Монастырский мыс. Признавали, стало быть. Во время Восточной (Крымской) войны пострадали все без исключения храмы Севастополя, и только монастырь Святого Георгия остался невредимым. Среди прочих историй сохранилась и такая. Служебные постройки обители заняли французы под лазарет и казармы. В один прекрасный день на Фиолент прибыл турецкий главком Омер-паша. И возжелал войти в Крестовоздвиженский храм. Стоявшие в карауле французские солдаты отказывались впустить пашу со свитой внутрь до тех пор, пока турки не сняли фески. Казалось бы, что французам до православной обители, тем более что начиная с 1806 года в ней готовили священников для Черноморского флота. Тех батюшек, что благословляли православных матросов на бой с врагом. Однако ж было...

К слову, среди монахов Свято-Георгиевского монастыря — несколько героев обороны Севастополя. Отец Иоанникий (Савинов) во время ночного встречного боя в марте 1855 года на Корабельной стороне явился в передовые цепи Камчатского пехотного полка и, подняв крест над головой, запел молитву. А когда камчатцы двинулись в атаку, прямо на поле боя начал отпевать убитых. Отец Иоанникий был смертельно контужен в том бою. Посмертно он был награжден орденом Святой Анны 3-й степени, а владелец родных Савинова — граф Шереметев — оформил всем вольную.

Ротонда-беседка Александра Пушкина над морем
Ротонда-беседка Александра Пушкина над морем

В 1891 году обитель отметила 1000-летие. Среди прочих событий состоялось установление креста на скале Явления. Он простоял чуть более трети века — до того момента, когда монастырь впервые в истории был закрыт. Даже в 1778 году, когда по распоряжению Екатерины II крымские греки были переселены Александром Суворовым в Приазовье, в обители оставили одного иеромонаха. Отец Калинник в течение пятнадцати лет в одиночестве охранял монастырское хозяйство.

К 1929 году в обители не осталось никого. 800 каменных ступеней, вырубленных монахами в камне и ведущих с монастырской скалы к морю, стали служить совершенно другим людям. Например, солдатам ракетной воинской части, размещенной здесь после войны. А до войны — отдыхающим пансионата, размещенного курортным трестом в монастырской гостинице и братском корпусе. Внизу им было чем заняться: на месте сброшенной в море бульдозером маленькой церковки Святого Георгия устроили танцевальную площадку.

Территория обители — скромная. Три церкви, одна из которых скальная, крохотный двор, вымощенная отглаженным ветрами камнем дорожка вкруг храма — вот, собственно, и все. Служебные постройки, как уже действующие, так и строящиеся, — чуть в стороне. А вниз, к острову Явления, — те самые 800 ступеней. На скале вновь стоит крест. Семиметровый, ярко-белого цвета, он виден с берега в любую погоду. Крест восстановили в 1991 году с помощью Черноморского флота России. Флотские тут, как и когда-то, — не чужие. В монастыре освящаются корабельные Андреевские флаги. Черноморцы помогают обители налаживать жизнь. Это старая традиция. Монахи отсюда шли служить на боевые корабли флота, а главнокомандующий флотом в течение семнадцати лет адмирал Михаил Лазарев в редкие свободные дни жил при монастыре в маленьком, специально построенном для него домике.

Главный монастырский храм на Фиоленте — церковь Святого Георгия Победоносца
Главный монастырский храм на Фиоленте — церковь Святого Георгия Победоносца

На мысе хорошо было не только Лазареву. Бывали тут государи российские — от Николая Павловича до Николая Александровича. Стояли над морем Грибоедов, Толстой, Островский, Чехов, Бунин. Оставили нам чудные пейзажи Айвазовский и Верещагин. По еще одному преданию, апостол Андрей Первозванный ступил на крымскую землю на Фиоленте.

Возвращаемся верхней дорогой. Под ней на самом обрыве — красавица-ротонда. Почти балкон в десятках метров над морем. В центре круглой площадки — столп. Не чета Александрийскому в Петербурге: невысокий, четырехгранный, с декоративной крышей. Но тоже красивый. На одной из сторон — барельеф Александра Сергеевича и надпись: "Пушкин здесь был". Он действительно здесь был и, возможно, стоял на том самом месте, где в 2011 году поставили в его честь эту ротонду. Именно отсюда — идеальный вид на лукоморье Фиолента. И кто знает, может быть, "кот ученый", и днем и ночью бродивший по цепи кругом, — предок тех монастырских котов, что попались нам на высоких каменных ступенях, ведущих к храму. Тем более что до поры до времени рос на монастырском дворе огромный древний дуб.