Дедушка мой

Дедушка мой Александр Александрович Сорокин — аккуратный был человек. Возьмет зеркало, складное, сядет на скамейку и подстригает усы. Долго, с большим знанием дела и настоящим почтением к себе. Усы у него — не пышные, но достойные. Нос прямой. Лоб чистый, с приятными умными морщинами. Волосы туго на затылок зачесаны.

Когда дедушка одевался в рубашку, косоворотку, он походил на древнего римлянина, из учебника по истории, на скульптуру... Честный до щепетильности. Чужого копейки не примет. Долг с лихвой выплатит. И угостит. Нищим подавал щедро, но не вникал в них, за исключением погорельцев или искалеченных. Здоровых нищих кормил обедом, стыдил и выпроваживал: — Эк, хряк, тёплый, иди, иди, работай, на завод!

Никто на него не обижался, но все на хуторе побаивались его. Язык у дедушки — бритва, а сила — мерина из ухаба вместе с возом вытащил, а на другой день продал: — Избалуется, таскай да таскай! — Бабушка не возражала. Вечно надеялась на хозяина и на непобедимость его натуры. Ценил Александр Александрович в людях — толк, в скотине — пользу, в природе — красоту.

Сеять просо, пшеницу, лук или картошку сажать — бабы ивашлинские и мужики гуртом, как на собрание, вваливались к Александру Александровичу:

— Александрыч?

— Слушаю.

— Чё сеять пора, чё сажать можно?

Александрыч поднимал глаза к небу, таинственно перебирал пальцы, то на правой, то на левой ладонях, нюхал щепоть земли из-под ног, подкидывал её, проверял, как рассыплется, сразу или с-подволь, и смело объявлял:

— Все можно, слава богу!..

Пчеловод-то он пчеловод, хуторянин-то хуторянин, а главная его государственная профессия — лесник. Отец его был — лесник, дед его был — лесник и прадед его был — лесник. Господи, чё я, чё, да и ведь даже мой отец — лесник. Сорокины, мы — лесники и пчеловоды.

Ляжет первый снежок, дед шинель оденет, руку между пуговиц, ладонь, засунет, шапку-ушанку, со звёздочкой, подвострит — и с правой стороны хутора до конца, а потом — с левой стороны до конца хутора прошагает: дрова завезены и распилены, порядок необыкновенный. Некоторые мужики ему: — Александрыч, спасибо!..

А некоторые, самогон поклевавшие ночью, потупливались долу:

— Завтра попилю берёзы, попилю, дед-папаша!..

— Шевелись, шевелись! — величаво напутствовал дед. и шагал далее. А по косогору над хутором Ивашлою в данные же минуты шагал самодовольный медведь, мол, ты, Александрыч, хозяин на хуторе, а я в тайге.

Бабка традиционно пророчила: — Ты с ним добром не разойдёсси!.. Иногда дед брал меня с собою в лес. Задирал седую голову под высоченным кедром: — Внучек, внучек, кедр-то облака задевает кудрями! — и поглаживал великана по бокам. Медведь двигался миролюбиво за нами и копировал деда: галошеобразными лапами старательно шлёпал по дереву.

Весною дед завораживался белым пламенем цветущей черёмухи: — И-и, внучек, внучек, она белый жемчуг роняет, белый жемчуг. А белые лебеди собирают его на белых зорях и в белые реки Африки золотой роняют! — утверждал он. Удивительно похоже щёлкал по-соловьиному, заставляя хрипатых соловьят зазвенеть хором.

С гор сбегающие сосенки, посаженные им когда-то на четыре стороны, называл художественно: хвоистыми водопадами... И если бы я ныне произнёс ему обожаемые слова Горбачёва — «паритет», «приоритет», «парадигма», дед глотнул бы таблетку «от давления» и пощупал бы у меня лоб: не затемпературил ли я?.. Кланялся дед гранитным скалам и холмам родоначальным. Растворялся в озёрных маренах серебристых. А за вьюгою белопарусной плыл бы, наверное, и плыл в челне долблёном.

И зверя дедушка уважал. Без ссоры не трогал. Без покушения отпускал на свободу. Гуляй и плодись, еще встретимся и взаимно пригодимся. Дед запоминал зверя, зверь запоминал деда. А занимался Александр Александрович, особенно в старости, пчеловодством. Бабушка Евдокия помогала ему. Дымарь сухой трухой начиняла. Сетку на спине затягивала. Но отличалась от дедушки назойливой неуступчивостью, как всякая капризная женщина. Начинила дымарь, завязала сетку — отвернулась и за бабьи заботы принялась: тесто месить, масло бить, пирожки печь. Правда, бабушка Евдокия нас, внучат, не обделяла гостинцами, но дедушка относился к нам значительнее.

На авторитет Александра Александровича трудилась вся семья. Отец, мать и мы пятеро, их внуки, да и те, трое, погибших в малолетстве братиков наших, трудились на авторитет дедушки, но вроде бы — заочно... Если хмурился Александр Александрович — настораживались. А цыкнет — на печь залезали и пока не позовет, грелись до пота. Отец и мать старались не встревать в противоречия с дедушкой. Дедушка учил нас жить, ругал за ошибки, обеспечивал на зиму золотящимся медом.

Улей, пенёк, колоду, выдолбленную из липы, толстой, как баобаб, дедушка с отцом поднимали на высоченную лиственницу, мочальными веревками прочно прикручивали к стволу. В колоду тут же вселялись дикие пчелы и начиналась дьявольская круговерть: на поле — и в улей, на поле — и в улей. Золотым дождем вспыхивали под солнцем пчелы. И мед золотился на солнце. И солнце золотилось. Золотились хлеба. — Красота! — бодрился Александр Александрович и карабкался на лиственницу, в сетке, с фонарем, и дымарь курит у пояса, где висит и специальный широкий нож — мед подрезать...

Подрежет дедушка мед — опустит в широкий чилячок, посудину деревянную. Подрежет — опустит в чилячок. На дворе стемнеет. Солнышко закатится. Похолодает. От речки туман по лощинам поползет. Звезды проклюнутся из синевы. А дедушка подрезает. А дедушка подрезает. Забывшись, оторванный от земли, подымливает тлеющей трухой и чилячок наполняет.

Авторитет у Александра Александровича большой. Семья большая. Мёду много. И дедушка упоенно пчеловодит.

Тишина. Ветерок зыбкий и покой в Ивашле и в мире зыбкий. Трава засыпает. Цветы ежатся и пчелы спать хотят.

И вздумал как-то приблизиться к лиственнице неизвестный медведь. Обошел у комля ее, а она, в два иди в три раза толще улья, прислушался. Слышит — шебуршение легкое наверху. Сам зашебуршился. Морду вскидывает — ничего не видит. Ветви лиственницы густые, разлапистые — тьма. Медведь притаился и начал ждать. Ждал, ждал и, так заждался, как бы и стоя, вздремнул. А дедушка в этот миг усомнился в чем-то и неловко повернулся на плоско вытесанных сучьях, заскользил и с чиляком, дымарем, ножом, в сетке, и еще крепкий, упал на медведя.

Медведь прыгнул метра на четыре в сторону от лиственницы и на себе пронес туда Александра Александровича, пока тот не свалился со зверя и нечаянно не махнул ему по физиономии присвистнувшим дымарем. Медведь сильно перепугался от грохнувшей над ним беды, затрясся — попытался вскочить, распрямиться, но обмякли у него мохнатые ноги, он сел и, как обиженный ребенок, завыл, тараща сверкающие зрачки в сторону пчеловода.

Тем временем, дед успел сориентироваться на местности, служил в лесниках, и, сознательно, хватил гостя второй раз по морде дымарем. Медведь закачался, заорал и спрятался за лиственницу. Спрятавшись, начал еще беззащитнее орать и оттуда выглядывать. Тогда дедушка под покровом ночи подполз по-пластунски к лиственнице, выбрал момент и дернул с таким отчаянием зверя за короткий хвост, что тот, обхватив башку передними лапами, со стоном прыгнул в бездну.

Далеко за огородом трещал ольховник, взметывались в ночи кусты симбарики и катился по оврагу погибельный крик. А утром дедушка отправился пораньше по следу разбойника. След кружил у ближней тайги, потом свернул к пасеке, ломая молоденькие рябинки и березки, потом четко побежал к лиственнице, но не достигнув ее шагов на двадцать, тридцать, запнулся. Медведь рухнул и скончался. Сердце разорвалось. Зверь и лежал потрясенный, обхватив голову передними лапами. А дедушка спасся...

Уезд наш, Преображенский, числился в составе Оренбургской губернии, когда меня еще и на свете не значилось. А позже, при очередном разделе России, район, переименованный в Зилаирский, пхнули в Башкирию. Но сколько не переходила территория туда и обратно, авторитет моего дедушки не угасал. А по случаю с медведем Александр Александрович выдвинулся вообще. Даже после войны, узнают чужие шофёры я внук того деда, который медведя до смерти испугал, прокатят на машине.

Лишь бабушка Евдокия, порой, перегибая в конфликтах с Александром Александровичем, корила: — Ты медведя насмерть испугал, а я тебе чё, изведешь и похоронишь!

Дедушка от подобных слов терялся. Замыкался и мрачнел. А мне советовал: — Не канитель бабушку сегодня, она устала!..

Бетонные трассы, авиарейсы, отравленные реки, развороченные горы, уничтоженные леса разлучили с животными нас, оравнодушили и притупили нам чувство и слух. За околицей — вороны, ленивее кур. В городе — каждую секунду машина на тебя наезжает.

Но живя в столице, я посещаю зоопарк. Толкаюсь у клетки с медведем. Медведь в Москве странный. Дашь ему конфетку, другую давай. Дашь другую, третью требует. Наглый. Сердце у него не разорвется. А вдруг он праправнук дедушкиного медведя?

А часто ли мы слышим иволгу? Помню, дедушка говорил мне: — У, серых-то птиц не сосчитать!.. А иволга — зеленая. Вот как ее природа любит!.. — А медведь в зоопарке, как мы в городе, скучный. Одиноко ему. Да, в Москве не только зеленую, и серую-то иволгу не увидишь.

1990

Все публикации